Лето 1899

Последние лучи уходящего солнца скользнули по потолку и исчезли. В окно влетела сипуха, покружила по комнате и уронила письмо на голову спящего юноши. Тот вздрогнул, но не проснулся. Сова приземлилась на спинку стула и выжидательно уставилась на адресата. Пару раз она громко щелкнула клювом, но обнаружив, что это не произвело никакого эффекта, потеряла терпение, спланировала на подушку и резко ущипнула спящего за край уха. — Что… — распахнув глаза, Альбус Дамблдор рывком сел на кровати, ошалело осматриваясь вокруг. — Ох. Это ты. Он с укором посмотрел на птицу, предусмотрительно отлетевшую на шкаф. Взгляд юноши упал на письмо, валяющееся рядом. Он поднял его и распечатал. «Дорогой Альбус, Была бы очень рада видеть тебя сегодня на вечернем чаепитии. У меня есть сюрприз, который тебе обязательно понравится. Приходи скорее. С наилучшими пожеланиями, Батильда Бэгшот.» Сова, убедившись, что письмо прочитано, явно гордая своей работой, вылетела в окно. Дамблдор проводил ее удрученным взглядом. Ему было стыдно за свою слабость, но идти куда-либо сейчас не хотелось совершенно. Пару часов назад у него не было сил даже на то, чтобы расстелить постель и переодеться, а уж после внезапного пробуждения от вечернего сна он чувствовал себя окончательно выбитым из колеи. С момента похорон матери и отъезда Аберфорта прошло две недели, и Батильда была единственным человеком (помимо, разумеется, Арианы), с которым он контактировал за это время. Но если быть откровенным, то он с удовольствием избежал бы и этих встреч, прояви миссис Бэгшот чуть меньше настойчивости, а он — чуть меньше уважения. Иногда Альбус чувствовал себя виноватым за свое нежелание общаться, понимал, что не должен отгораживаться от других и замыкаться в себе, но гораздо чаще его одолевали мрачные и тяжелые мысли, заставляющие целыми днями лежать в своей комнате, устремив неподвижный взгляд в потолок. И, как бы ему не хотелось признавать это, но причиной такого состояния была не столько скорбь о матери, сколько весьма эгоистичное сожаление о прервавшейся карьере. Он, лучший ученик школы, выдающийся молодой волшебник, которому пророчили блистательное будущее, был заперт в родном доме, прикован к сестре-инвалиду, напрочь лишен возможности проявить себя. Отчаяние переходило в бессильную злость, злость — в ненависть к себе, ненависть к себе — снова в отчаяние. И не было ничего, что светило бы ему надеждой, ничего, на что он мог бы по-настоящему опереться, и эта мысль буквально сводила его с ума. Еще никогда в своей жизни он не чувствовал себя столь безнадежно. Внезапный стук в дверь вырвал его из тягостных размышлений. — Да, солнышко, — произнес он, поднимая голову. — Заходи. Ариана вошла, держа в руках книгу, а Дамблдор поймал себя на мысли, что пытается заставить себя почувствовать к ней что-либо помимо досадного раздражения. — Почитаешь мне? — тихо спросила она, присев на краешек кровати. — Нет, — вырвалось у него прежде, чем он подумал. Девушка подняла на него испуганный и грустный взгляд, и Альбус с облегчением почувствовал хоть и слабый, но укол совести. — Извини, я… С удовольствием бы почитал, но миссис Бэгшот только что пригласила меня на чай, и… — он развел руками. — Понимаешь, было бы невежливо отказаться. — Понимаю, — помолчав, кивнула Ариана и встала, собираясь выйти из комнаты. — Хэй, ты ведь не обижаешься? — Альбус коснулся ее плеча. — Если хочешь, я могу остаться. — Нет, — она качнула головой, вновь направившись к выходу. — Иди. — Ладно, тогда… Я недолго, хорошо? — в некоем отчаянии произнес он. — Хорошо, — эхом отозвалась она, уже закрывая дверь. Дамблдор обреченно посмотрел на дверь, за которой только что исчезла Ариана. Его одолевали противоречивые чувства. Непонятная злость на сестру, вина за это, а главное — ненависть к самому себе за то, что он превращается во что-то действительно неприятное, в кого-то, кем он меньше всего хотел бы быть, и самое ужасное — совсем не чувствует сил что-то с этим делать. Он поднялся с кровати, обвел глазами комнату, глубоко вдохнул, медленно выдохнул, досчитал до десяти, а затем сжал кулаки и, размахнувшись, с остервенением ударил в стену. Выплеснутые эмоции и саднящая боль в костяшках более-менее охладили его пыл. Альбус подошел к зеркалу, пригладил волосы, поправил одежду, с помощью палочки устранил кровотечение, и, как обычно, мысленно попросив свое отражение просто пережить этот день, трансгрессировал. Вечер в Годриковой впадине был необычайно хорош. В воздухе витал аромат цветущих яблонь, громко пели, перекрикивая друг друга, птицы. Дамблдор остановился на пороге старого дома и, прикрыв глаза, с наслаждением сделал несколько глубоких вдохов. На этот раз он действительно почувствовал себя спокойнее, на его губах даже появилась легкая улыбка. В это время Геллерт Гриндевальд вышел из сада за домом, неся в руках букет из свежесрезанных нарциссов. Повернув за угол дома и оказавшись у порога, он резко остановился, едва не врезавшись в незнакомого молодого человека. Альбус Дамблдор не услышал шагов, но внезапно возникшее чувство необъяснимого волнения заставило его открыть глаза. В следующую секунду взгляды обоих юношей пересеклись.