Лето 1899

Есть тысячи способов продемонстрировать свое превосходство, тысячи способов подчинить себе другого человека, тысячи способов утвердить свою абсолютную власть. В воздухе витает аромат яблонь, юноша с искрящимися голубыми глазами стоит напротив и смотрит на него с плохо скрываемым восхищением. Геллерту остается только протянуть руку и… взять его готовность быть преданным, заполучить еще одного талантливого союзника в свое полное распоряжение. Есть тысячи способов сделать это, но только один кажется сейчас единственно верным. И ему совершенно плевать, насколько он порицается обществом. Да и разве его когда-либо заботило чужое мнение? Бледные пальцы перебирают каштановые пряди, которые в лучах заходящего солнца кажутся огненно-красными — Геллерт любуется отливающим в его руках пламенем, нравится ему и немедленно проступивший румянец на лице юноши. Нравится знать, что он — прямая причина этому, нравится предвкушать, какую еще реакцию он может вызвать просто своими прикосновениями. Сразу хочется большего, хочется накрыть чужие губы своими, вжать податливое тело в нагретую солнцем стену дома, запустить ладони под одежду, спускаться поцелуями ниже и ниже, срывая с его губ хриплые (или высокие? ему действительно хотелось бы знать) стоны, заставляя молить о продолжении. Но что-то подсказывает ему, что действовать надо осторожно. Ласково и осторожно, чтобы не спугнуть, чтобы завоевать полное доверие. Гриндевальд аккуратно ведет подушечками пальцев по его скуле, а затем — по нижней губе, когда Альбус неожиданно сам берет его лицо в свои руки (теплые), смотрит уже с каким-то снисхождением, словно догадывается, словно использовал легилименцию и каким-то образом знает теперь о Гриндевальде все, и даже больше, и… приблизившись, мягко касается его губ своими. Ох. Почему-то это оказывается полной неожиданностью. Разве должно быть настолько, до головокружения приятно? Разве должно его сердце так бешено колотиться о грудную клетку? И еще это странное чувство, зарождающееся где-то в животе и поднимающееся выше, похожее на музыку, лишающее контроля, лишающее возможности (да и желания) понять, что происходит, чувство, с которым можно создать самого сильного в мире Патронуса. Аромат яблонь усиливается, цветы выпадают из расслабленной руки Геллерта, как и мысли о власти — из его головы, он закрывает глаза и привлекает юношу к себе, просто растворяясь в особом трепете и хрупкости момента. Резкий звук отворившейся двери заставляет их отшатнуться друг от друга, и Геллерт в растерянном смущении смотрит на вышедшую на порог Батильду. — Доброе утро, милый, — улыбаясь и словно не замечая Альбуса, говорит она. — Блинчики или яичница? — Что? — тупо спрашивает он в еще большей растерянности. — Что? — повторяет он уже в реальности, приподнимаясь и сонно смотря на порог своей комнаты. — Ох, че… Доброе утро, бабушка. — Как спалось? Снилось что-нибудь? — поинтересовалась она, с улыбкой умиления наблюдая за еще толком не проснувшимся племянником. — Мм… — протянул он, постепенно приходя в себя. — Хорошо… отлично. Снилось… Эм, яблони. Я, пожалуй, буду блинчики, большое спасибо. — С яблочным джемом? — С яблочным джемом, замечательно. Довольная Батильда прикрыла дверь и, напевая что-то, удалилась на кухню, а Геллерт рухнул обратно на подушку и уставился в потолок. Он всегда придавал снам большое значение, при должной внимательности в них можно было обнаружить подсказки или предостережения, но этот определенно сбивал его с толку. И если первая его часть была вполне объяснима, хоть и слегка внезапна, то подобная потеря контроля во второй части едва ли не пугала. Уж не влюбился ли он в Альбуса Дамблдора? Нет, нет, все не может быть так поверхностно. Форма подачи, конечно, оригинальная, но смысл всегда заложен глубже. Возможно, — решил он, — это значит, что наш союз сделает меня сильнее. В любом случае, он собирался познакомиться с юношей ближе, и теперь ему хотелось этого еще больше. Он вылез из кровати, подошел к столу, взял чистый лист бумаги, обмакнул перо в чернильцу и принялся писать. Тем временем Ариана Дамблдор, с трудом скрывая улыбку, наблюдала за тем, как ее брат сосредоточенно добавляет молоко в свой стакан с апельсиновым соком, а затем с мечтательным выражением лица зачем-то помешивает это чайной ложкой. — Он тебе так понравился? — не выдержав, спросила наконец девушка. — Мм? — Альбус поднял на нее взгляд и растерянно улыбнулся. — С чего ты взяла? — Ты просто сахар забыл добавить, — кивнув на его стакан, ответила она, еле сдерживая приступ смеха. — О, — юноша потянулся к сахарнице, все еще недоумевая, почему это так развеселило его сестру, но одновременно радуясь тому, что она рада. Ведь такое, особенно после смерти матери, случалось совсем не часто, несмотря на то, что держалась она гораздо лучше, чем он. — Если хочешь знать, он вообще-то показался мне немного заносчивым, но он довольно умен, так что, думаю, с ним может быть интересно проводить время, — произнес он со знанием дела, неспешно размешивая сахар в своем стакане. — Встретишься с ним сегодня? — допытывалась она, не переставая улыбаться. Альбус не успел ответить, потому что в этот момент в окно влетела сипуха и, грузно приземлившись на стол, всучила ему сложенный в четыре раза листок. Юноша поспешил развернуть его, бегло просмотрел и расплылся в улыбке. — Что там? — полюбопытствовала Ариана, скармливая сове кусочки тоста. — Ничего, просто Геллерт предложил прогуляться после завтрака, — пожал плечами Альбус, пряча записку в карман. — А почему у тебя такое глупое лицо? — Потому что… Эй, что значит глупое? — он рассмеялся, — Знаешь, меня, честно говоря, немного пугает твое поведение сегодня утром. — Меня твое, честно говоря, тоже, — с улыбкой ответила Ариана. Дамблдор озадаченно улыбнулся и помешал месиво в своем стакане, силясь понять, в чем же, собственно, его проблема. — Слушай, эм… — наконец сказал он, собираясь с мыслями. — Я… В общем, я давно собирался поговорить с тобой кое о чем. Это вроде… Важно. Девушка внимательно посмотрела на него. — Помнишь, что всегда говорила мама? Вернее, что бы она сказала нам сейчас? — Что счастье можно найти даже в темные времена, если не забывать обращаться к свету, — тихо произнесла она. — Именно, — он кивнул и печально улыбнулся. — Так оно и есть, это самая настоящая правда. Способность находить счастье даже в темные времена — это… Как особая сила, которую я ставлю выше волшебной или любой другой, и которой наделены далеко не все и не в равной степени. И у тебя этой силы гораздо-гораздо больше, чем у меня или у Аберфорта. Он помолчал какое-то время и, вздохнув, продолжил: — Я не всегда справляюсь, иногда мне кажется, что все совсем ужасно, как будто… Как… — Дементоры? — подсказала Ариана. — Да. Да, точно. И в такие моменты я могу показаться, не знаю, грубым? Злым? Невнимательным? Может, ленивым и неразговорчивым. И я не хотел бы, чтобы ты видела меня таким и думала, что это из-за тебя или что-то еще, потому что это только мои проблемы, и я намерен с ними бороться. — Все в порядке, я понимаю, — девушка ласково улыбнулась и погладила брата по плечу. — Можешь всегда обращаться ко мне, если тебе понадобится помощь, совсем необязательно бороться одному. — Спасибо… Черт, вообще-то я должен был говорить эти слова. Отличный из меня, конечно, старший брат… — Самый лучший, — серьезно ответила Ариана, убирая его непутевый стакан и заменяя его на новый. — Только не говори Аберфорту. Они рассмеялись, и Дамблдор почувствовал себя так, словно у него камень с души свалился. Еще вчера он и представить не мог, что ему может стать настолько легче. Что одна встреча с одним человеком может в миг исправить буквально все его, казалось бы, неразрешимые проблемы. Он практически ничего не знал о Геллерте Гриндевальде, но каким-то волшебным образом тот уже значил для него необычайно много, и осознание того, что у него с этим человеком впереди еще целое лето, делало его таким счастливым, каким он еще никогда не был.