Хитрость и Наивность

      Вокруг пустыня. Тьма. Я одна. Оглядевшись вокруг, не вижу ни конца ни края. Единственный вопрос, возникающий в голове: «Что произошло?» Но на размышления нет времени, нужно двигаться, хоть куда-то, пока я не поддалась панике, а силы не покинули тело. Очень сложно идти вперед, песок не дает мне двигаться, из-за чего еле передвигаю ноги, увязая в почве по щиколотки. Как будто много маленьких человечков удерживает меня. «Надо идти… куда угодно, но надо» — сама себя мотивирую, чтобы не умереть от страха на месте. Мне сложно дышать, сердце бьется как бешеное. Пыльное тело полностью покрылось испариной, как будто я находилась в бреду. Тьма, которая окружила меня, мешает моим глазам, я ничего вокруг себя не вижу дальше метра. Везде только бесконечный песок.       Я споткнулась и упала. Силы покидают меня, но что-то пробудило меня. И это что-то было под моей спиной. Это был не песок. Я перевернулась и начала копать, так быстро, как будто от этого зависит вся моя жизнь. Мои руки коснулись чего-то липкого, плотного. Схватившись и потянув, я достала руку… с браслетом на запястье, который носила моя мама, ведь это ее усилитель. Эта рука была откушенная, потому что около локтя небрежно весела загнившая кожа со следами зубов.       Быстро встав, я побежала, не зная куда, зачем, почему. Я не хотела об этом думать, мне надо бежать вперед, вдруг я увижу хоть кого-то. Казалось, что я бегу очень медленно, но ветер свистел в моих ушах. «Мама, живи! Ради Святых, живи!» — с этими словами по моим щекам потекла горькая слеза, но лицо не выражало никаких эмоций.       Вокруг меня появились разбитые вдребезги корабли, для Неморя, трупы солдат, одиноко застывшие в позах, все, как один, выражающих полнейший ужас. Меня окружали лужи крови, которая уже давно засохла. Вдруг я заметила одиноко лежащий на песке кусок железа. «Папина винтовка!» — издали увидела его оружие. Я прибавила темпа, чтобы как можно скорее добраться до папы. Упав на колени, я взяла в руки его винтовку. В магазине не было патронов, но одна одна гильза валялась недалеко. Я пыталась до нее дотянуться, однако моя рука схватила чьи-то волосы. «Прошу, только не он», — с этими словами подняла голову. Это оказался папа. Его кожа вздувшаяся, синяя, рот открыт от ужаса, а глаза стеклянно ослепшие.       Мое тело онемело от увиденного. «Что произошло?» — снова тот же вопрос появился в моей голове. Я приклонилась к песку и хотела кричать во весь голос, но не могла. Меня как будто лишили голоса. «Что бы это не было или кто бы это не был, я с тобой разберусь, скотина!». Решительно встала и пошла вперед, бросив винтовку и стерев слезы с лица. Незаметно для себя, я взяла из ножен кинжал, который подарила мне мама, и сильно вцепилась в него, как будто это последняя надежда на все: на жизнь, на шанс, на освобождение.       По пути в моей голове появлялось все больше вопросов, а ответов так и не было. Вокруг было много трупов, они все прибавлялись. Доходило до того, что каждый лежал на друг друге. Но на моем пути никого не было, даже капли крови, все располагались вокруг. Трупы солдат первой армии закончились, начались гриши, солдаты второй армии. Подчиненные мамы очень сильные, но все равно их что-то сломило. Что-то очень сильное, сильнее всех гришей вместе взятых. Иду вперед и вижу, что уже мертвые лежат друг на друге, у всех испуганное лицо, как у моего папы. Во мне не умирает надежда, что мама может быть жива. И в этот момент я слышу оглушительный женский крик, до боли знакомый. Не могу поверить, что это она:       — Мама!       Я хочу бежать быстрее, но не могу. Мои ноги не слушаются меня и двигаются крайне вяло и медленно. Все еще ничего не вижу, но в один момент, впереди просочился какой-то свет, яркий, способный ослепить любого. Моя надежда не исчезает. И вот, моя тропинка закончилась. Впереди предстала гора из тел лучших гришей. Там я увидела знакомые лица, которые когда-то обращались со мной, как с ходячим отбросом мира: Зоя, Федя, Надя и остальные их дружки. Другого пути нет, придется идти прямо по мертвецам. Пока взбиралась наверх, я схватилась за знакомую на вид руку. Она была в перчатке с пальцами, увешанными перстнями. Эта рука Николая — отважного царя Равки и моего сумасшедшего дяди, который любил ставить опыты над своей племяшкой. На моем лице появилась добрая ухмылка, как будто радовалась не его смерти, а его упокоению.       И вот, я забралась на самый верх. Стояла давящая тишина, в окружающем пространстве не раздавалось ни единое дыхание. Здесь были лишь я и тысячи изувеченных, почти неузнаваемых тел погибших. Создалось впечатление, будто крик моей мамы был ложным. Пройдя чуть дальше, слыша под собой хруст, шелест одежды и хлюпанье крови, я заметила перед собой полусгнивший столб, на удивление стоящий ровно. По нему потекла свежая алая кровь. Мне страшно было поднимать глаза. Но пересилив себя, я увидела, что это был крест с распятой на нем мамой. Ее одежда была вся в крови, одной руки не было, а ее стеклянные, бессознательные глаза смотрели прямо на меня.       — Это все из-за тебя, — прохрипела мама. — Ты ужасная дочь! Ты отвратительна мне! Всем было бы только лучше, если бы ты не рож… — не успела она договорить, как из нее вышел яркий ослепительный свет. Я зажмурилась и закрыла лицо руками. Скоро это свечение прекратилось. Открывшись, я увидела себя. Лежащую с разбросанными в стороны конечностями и таким же искаженным от животного страха и ужаса лицом, повернутым в мою сторону. Вдруг пустые глаза посмотрели прямо на меня, а губы, расплывшись в кровавой улыбке, вкрадчиво проговорили:       — Считающие себя святыми заслуживают лишь подобную их любимому Господу смерть! Смотри, как бы и тебе не пришлось оказаться на месте своей матери.       Послышался смех, перерастающий в безумное гоготание, которое подхватили и другие голоса, набирающий свою оглушающую громкость, напирающий со всех сторон. Я попыталась закрыть уши, но какофония ужасного, истеричного хохота пробивается, не дает сосредоточиться. От напряжения я сворачиваюсь калачиком, закрывая свое мокрое от слез, пота, искривленное в судороге лицо, пытаюсь услышать свой крик, но он просто тонет в этом море звуков, безвозвратно захлестывающем меня. Отчаяние накрывает меня с головой, все мертвые тела предстают перед моими глазами, смеясь, закатывая глаза, брызжа пеной, захлебываясь в крови. Они мельтешат, сливаясь в одно кровавое месиво, застилавшее мой взор, закрутившее меня в водовороте багряной жидкости, всепроникающей, поглотившей меня и погрузившей в полную темноту, из которой нет выхода.