Живи ярко!

Ярослав       Всё, что ещё было в голове, сейчас испарилось с последним выдохом, дальше я не анализировал. Только брал.       Увидев, как он снимает с себя штаны влажными от волнения руками, сам дёрнулся вперёд, затаскивая его на себя и помогая избавиться от ненужной тряпки. Насквозь мокрый, что с него буквально сочилось, он даже не представлял, сколько всего пробуждает сразу во мне, но сильнее всего была похоть. Животная. Неуправляемая. С трудом поддающаяся анализу, она рвалась изнутри, обрушиваясь на него волной страсти.       Переворачиваю Германа на живот, укладывая грудью на смятые влажные простыни, поднимая бёдра, и, надавив на поясницу, заставляю прогнуться. Вид открывается поистине развратный, и к этому разврату нестерпимо тянет. С такой силой, что пальцы сводит судорога от нетерпения, а губы сохнут от частого дыхания.       Наклоняюсь к нему, крепко держа за бедро, чтобы не рванул, второй рукой раздвигая крепкие половинки в стороны, и веду влажную линию языком от копчика до самых яиц. Герман предсказуемо дёргается и старается отстраниться, но, получив шлепок, немного затихает, лицом уткнувшись в подушку и издав невнятный стон. Сминая ягодицу, повторяю маршрут ещё раз, прикусывая нежную кожу возле яиц, и, задев их языком, добиваюсь отборных ругательств. Дальше — позволяю ему выпустить пар, выстонать, что чувствует и к горлу подступило, сам вылизываю его, как сумасшедший, с пошлым чмокающим звуком, в тишине ночи кажущимся оглушающим, присасываюсь к полупопиям и, каждый раз оказываясь около кольца то сжимающихся, то наоборот пульсирующих от нетерпения мышц, толкаюсь в них языком, обильно смачивая слюной и загоняя язык как можно глубже. Раз за разом. Сам теку, как сука последняя, член камнем и ноет, словно его в тиски зажало. В глазах темень, и только своё дыхание и редкие, глушащиеся подушкой стоны Геры — как музыка, действуют гипнотически и не успокаивают ни хуя, наоборот — возбуждают до крайности!       Дальше — пальцы. Один за другим, скользящие в узком теле, наспех смазанные первым попавшимся под руку кремом. Один… следом второй… развожу их в стороны, растягивая под себя. Слишком медленно — чтобы оставаться в рассудке обоим. Натянув сразу на два, достаю до бугра простаты, массируя его, и наконец слышу крик! Меня бросает в дрожь и сразу в холодный пот, потому что всё… точка предела пройдена, остается принять и терпеть, таким, какой есть.       Геру переворачиваю на лопатки, снова к себе, закидывая стройные бёдра себе на плечи, прижимаюсь сверху, складывая его едва ли не вдвое. Горячей и мокрой головкой касаюсь входа, мой недоскромник сам поднимает бёдра, насаживаясь, и тормозить приходится уже его, чтобы не причинить боль. Да куда там! Его ломает и выгибает на простынях, он сдирает мне с рук напульсники, за что получает серию шлепков, и ладно бы просто царапал, такое чувство, что хочет влезть мне под кожу.       Меня уносит на третьем рывке, наглухо отключает, и я, кроме ощущений, ничего не чувствую, не анализирую, вдалбливаюсь в него постанывающего с дурной силой, изредка затихая и извиняясь, целуя лицо и губы, плечи, ямку между ключиц… и с его сиплым выдохом облегчения снова, второй волной, до жара, до стонов, до мокрого от пота тела, когда с тебя градом капли, и не видно ни черта… А ты хочешь видеть, видеть, как член вторгается в его тело, как Герку самого ломает, потому что чувствует каждый миллиметр, меня, сука, чувствует! И кончаешь, как ненормальный, дёргаясь всем своим существом, словно душа из тела вырвалась, и Геру до разрядки со стонами доводишь, продолжая иметь пальцами, высасываешь из него оргазм, а после раскатываешь терпкий солоноватый вкус по языку и целоваться тоже лезешь, чтобы с тобой разделил, а потом извиняешься, как дурак! Я ещё никогда у чужой жопы прощения не просил за причинённый ущерб и не слышал никогда, чтобы так смеялись…       Вырубился тоже не помню как, хотя вроде протрезвел в процессе.       Проснулся от шума на кухне. Похлопав рукой по простыне, никого не обнаружил, что, честно признаться, мне не понравилось.       Кряхтя и постанывая от боли в раскалывающейся голове, в чём мать родила иду на кухню. Геру застаю в коридоре, сгребаю, где нашёл, скорее всего, пугаю перегаром и своей необъяснимой нежностью, с которой не могу справиться самостоятельно и отдаю ему. Потом слышу крик, ругань, мать его в коридоре орёт благим матом, член ей мой не понравился!       С добрым, блядь, утром, Ярослав! Герман       Суббота — рань ранняя, около пяти утра, а меня подорвало на постели, как на гранате. Первым делом к телу прислушался… На этот раз — не сон! Вполне реальная боль в растраханном без резинки — вздыхаю, а что, был выбор? — проходе и в пояснице, ноют бёдра, и на них, судя по ощущениям, синяки и засосы россыпью. Но самое главное: рядом, разметавшись по постели, спал Он, наложив путы жарких, жадных объятий, безапелляционно, как неподкупный тиран. Сладко и ярко! Я коснулся своих губ, на которых бесконтрольно зажглась улыбка, лишь вспомнил наши ночные скачки. Тело заныло. А я… живой… Я едва не был съеден, но кожу умастили ласками, вторым слоем чувственности. И это сделал Яр, нахальное чудовище, нелюдимый… Почему нелюдимый? Со мной он… Да, он — со мной! С тихим смехом пытаюсь разжать кольцо рук — бесполезняк: рычит во сне, а я себя сахарной косточкой в лапах Цербера ощущаю. Яр утыкает лицо мне в поясницу, губами собирает тепло кожи, почти силком возвращает на подушки. Мы знакомы пару месяцев, его поступки вызывают у меня смешанные чувства — «бесишь» и «делай это почаще», потому что он как отдельно стоящий от всех мир. Планета, одна… без спутника, и вдруг решившая присвоить себе странное природное явление — Германа Туманова. И его притянувшая. Улыбчивое состояние не сходит с губ, я просто ложусь рядом, вытягиваюсь, кожа снизу чешется и стянута, и охота поваляться в ванне, но мне опять не дают выбора.       Через три часа я проснулся на краю постели — отполз каким-то мистическим образом и чудом не свалился. Встал и, натыкаясь на каждом шагу на Арчи, был отконвоирован в туалет, а дальше в душ. Раненая рука чуть побаливала, опять растревожил и посрывал свежие корочки. На сегодняшней перевязке точно сделают замечание. Балдею под сильными тёплыми струями, глажу себя, обтирая ладонями по уже проторённым его губами и пальцами путям. Если помню так остро, каждой клеточкой и нервом — значит принял, неистово захотел. Касаюсь мгновенно среагировавшего члена, горячо выдыхаю. Мы спали вместе, трахались, как умалишённые, потому что… он был пьян или… Нет! Яр был сокрушительно напорист и нежен, как летний тайфун. Слепого легко обмануть, он не увидит ни мстительной ухмылки, ни довольной усмешки, ни лживого блеска в глазах. А Яр и не пытался, ночью между нами не было ни одного фальшивого прикосновения.       Мудрю на кухне омлет с сыром и колбасой, и он явно подгорает, пока я по-идиотски мечтательно зависаю, а Арчи гремит своей миской, вылизывая завтрак.       Звук открывающегося замка вызывает лёгкий приступ паники…       Мама, вашу мать!       А Яр до сих пор в моей постели… Так, успокоительное у меня на полочке, а Соколова успокоит только… Выхожу на шум, и меня бесцеремонно хватают в объятья, трутся утренним стояком и оглушают мощным перегаром, но не могу не ответить на отчаянно счастливый поцелуй парня. Всё, приплыли! Тело спрятать не успею, так хоть прикрою…       Поздно!       Истошный мамин вопль!       — Бесстыжий! Совести нет! Гера, отойди от него — он совсем голый!       — А в чем проблема, Валерия Адольфовна?! Кого стесняться? У Герыча почти такой же, только потоньше. К тому же, если что — он не видит ни хрена, а я вас так рано в гости и не ждал, — сипло вещает Ярослав под мамин разгоняющийся приступ.       Запихиваю парня в комнату, напирая всем телом, затыкаю рот поцелуем, мычит довольно и тут же втягивается, забирая активную роль, наложив ладони на мой поджавшийся зад.       — Яр… давай без крови? Одевайся, а я спрошу, что мама задумала.       — В гроб меня загнать или импотентом сделать, — ворчит Соколов, пробираясь к моим «сокровищам» уже по-собственнически. — И чего она на меня взъелась?       Отталкиваю наглые конечности, хотя… не было бы мамы в прихожей… сглатываю… а он это видит и жмётся уже сильнее, целуя в шею…       — Герка… давай… а?       — Яр… мама в доме.       — Так сказал, будто президент с визитом приехал или…       Сжимаю его волосы на затылке, а второй рукой — член.       — Сегодня же не конец света, Яркий, всё будет… но позже…       Оставляю его шипящего от досады и неудовлетворения, выхожу к маме, через придыхания и всхлипы узнаю, что скоро меня развратят окончательно, её скосит инфаркт, а она так хотела понянчить внуков. На этих словах в комнате давится и начинает дико кашлять Яр, Арчи с лаем несётся спасать.       Наскоряк похватав завтрак, Соколов забирает собаку и уходит выгуливать под монолог мамы — он с ней принципиально не разговаривает, а она остановиться не может. Мои комментарии не приносят ничего, кроме новых всхлипов, и я утыкаюсь в омлет.       Когда за Яром хлопает входная дверь, мама хватает мою руку:       — Прогони этого ужасного человека! Скажи, что больше не нуждаешься в помощи! Гера, ты же всегда был таким рассудительным и разумным, а сейчас заблудился в трёх соснах. Он тебе угрожал?       — Мам, прекрати! — глажу дрожащие пальцы. — Пойми ты, это скорлупа… внешняя оболочка, чтобы самому защититься, он совсем другой.       — Я вижу, как он к тебе подбирается. Эта… твоя пагубная склонность…       — Мама…       — Я понимаю! Я вынуждена понять и принять, потому что очень тебя люблю. Андрей… был, по крайней мере, вежлив и скромен, понимая, в какой разврат тебя втянул.       — Мама! Я что, невинный агнец на веревочке? — начинаю заводиться, и она тут же меняет тактику окучивания, не допуская нарастания моего гнева.       — Конечно, сынок, ты — взрослый человек, способный сам за себя отвечать, мама просто… для мамы… ты навсегда останешься любимым ребенком!       Теперь я виновато её обнимаю, шепча на ухо, что тоже очень люблю, но что поделать, если такой и изменюсь вряд ли.       — Я тут книги для Аннушки принесла, она забежит сегодня, ты не против?..       Гостья оставила в моей душе непонятный осадок. Я неплохо отношусь ко всем маминым подругам, но от Анны веяло каким-то обречённым холодом и запахом успокоительных лекарств, а может, и алкоголя. Её непроходящую депрессию ощутил сразу, и если у Яра это саморазрушение, то у той женщины, похоже, идёт выброс во внешнюю среду, и очень надеюсь — без агрессии. Объясняю маме, что мне не хочется принимать самому её гостей, включается давление на сострадание, мол, нельзя оставлять в беде людей.       — Мам, я слышал, у неё папа в органах, и хорошие врачи. Давай как-нибудь без твоей руки помощи? Книги эти тоже не каждый станет читать, не проникнувшись. Ещё решит, что ты её учить жизни собираешься.       Матушка обиженно идёт инспектировать холодильник и, удостоверившись, что от голодной смерти сыну умереть не грозит, начинает прощаться. Обнимаю сзади, протянув руку, худощавые плечи, утыкаюсь в шелковистую макушку: она по-прежнему носит «каре» и пользуется моими любимыми духами. И вообще, не бывает плохих матерей, дети меняются, взрослеют и…       — Мам, всё я твоей Анне передам, не переживай. Отвлекись, в театр сходи. Ну?       — Ты меня так технично выгоняешь вон?       — Мам, думаю, Яр и Арчи уже замерзли гулять. Думаешь, ему в кайф с тобой ругаться?       — Думаю, такому сорту людей наплевать на душевный покой окружающих. Надеюсь, ты не пострадаешь из-за своей святой простоты, дорогой, — меня гладят по щеке и целуют в плечо. — Попроси… пусть поможет тебе побриться.       — Сам могу! — улыбаюсь, понимая, чем закончится подобная процедура.       Провожаю маму, а сам набираю голосовым поиском:       — Яр, домой!       — Вот спасибо, а то яйца звенят у обоих. Вражеские войска покинули территорию?       — Да.       — Чай грей!       — Как скажешь.       Картину осязаю: Яр почти сидит задницей на батарее, рядом разлёгся Арчи, и два осуждающих взгляда, голубой и… сильно голубой, пилят меня на кусочки. Мороз по коже, хоть и спиной. Слышу забористый хлебок кипяточного чая из кружки и невольно вздрагиваю:       — Яр, не начинай.       — И не думал. Зато теперь отчётливо вижу, как ты относишься к моей репродуктивной системе, фюрер.       — Поумнел под действием холодных температур? Яр, ты сам это противостояние начал, зачем усугублять?       — Это так сейчас культурно матерятся? — в подсевшем голосе звенит ирония. — Нее, я по старинке привык, без приставок «усу».       — А если серьёзно, ты же ко мне не привязан, с Арчи погулял, помоги побриться и… не трать на меня выходные, — зачем-то краснею, потому что вполне ожидаемо позади меня раздаётся:       — Побриться… где? — да я почти вижу, как этот маньяк облизывается не хуже хаски.       — Ну не там, Яр, где у тебя встало!       — Да давай, — издевается, гад, и даже не скрывает этого. — Будешь гладенький. Прям как я.       — Я и так не страдаю излишней волосатостью. Или тебя что-то не устраивает? — выставляю руку вперед за секунду, как он подходит, и упираюсь ею ему в грудь, удерживая на расстоянии.       — А по тому, где вчера был мой язык, ты еще не понял?..       — Лучше бы ты молчал, — качаю головой, свободной рукой стирая с лица эту информацию. Кажется, в последнее время я слишком много улыбаюсь. Как бы не пришлось плакать.       Брить меня Ярослав решает, толкнув на «горшок», а сам садится на мои колени. Ощутимая тяжесть напоминает, что передо мной не хрупкая барышня, а вполне себе увесистый мужик, которому плевать, что мне не очень удобно.       — Чем будем брить?       — Э…       — Станок где? — Все еще слышу его смех в каждой фразе, но стоит ему нащупать в шкафчике бритву, его эмоциональный фон меняется кардинально, он весь замирает в камень и даже дышать начинает чаще.       — Не умеешь опасной брить? — вполне резонный вопрос, чтобы ответить на который у него уходит несколько минут, такое чувство, что он переживает какой-то момент своей жизни, напрочь выпав из реальности. — Яр? — касаюсь его руки, пальцы оказываются ледяными. — Давай я сам, да?       — Нет, — отпирается скорее по привычке и звенит лезвием, открывая бритву. — Всё нормально.       — Поговорим? — Он снова закрывается, захлопывая дверь своего сознания у меня перед носом, и я ничего не могу сделать, оставаясь растерянным и обескураженным.       — Если у тебя есть лишний рот — то можем поговорить, — отвечает сквозь зубы, быстро размазывая гель для бритья у меня по лицу и шее, запрокидывает мне голову и делает пробное движение по скуле. Долго смотрит, от его взгляда горит кожа, а руки, наоборот, холодеют, словно я к морозилке прижат. Обнимаю его за пояс, поглаживая поясницу, видимо, помогает, потому что он продолжает прерванное, почти ювелирно отрабатывая всю процедуру.       — Расскажи, что случилось? — не прошу, требую, нахватался у него командирского тона.       — Отвали.       — Я же чувствую, что тебе это не нравится.       — Я к бритью равнодушен.       — Тогда дело в бритве?       Я вдохом подавился, когда он меня в натуральном смысле заткнул поцелуем. Целовал, пока у меня искры из глаз не посыпались. Горели губы, чувствительно ныл укус, которым он поставил точку в муке-ласке, и ещё долго не хотелось спрашивать снова, в чём причина. Долго. Минуты две, пока он меня вытирал.       — Расскажи.       Слышу глухой стук. Скорее всего, головой бьётся.       — Мне надо уйти.       — За новой бритвой?       — За впечатлениями. Ты сказал, я свободен. Даю тебе время от меня отдохнуть.       — Я не устал, — каким-то чудом ловлю его силуэт в кромешной тьме и, выставив руку, цепляю за запястье. Всегда бесило, что он не снимает напульсники. Подцепив один и содрав с руки пальцами, касаюсь тонких продолговатых рубцов прямо по венам и резко затихаю.       — Я — устал, — бережно, даже как-то слишком осторожно высвобождает руку, — от себя, — это уже шёпотом, скорее всего, себе, но я слышу, целует меня в висок, всё так же нелогично осторожно, словно навредить боится, и быстро уходит. Герман       Догадка накатывается нехорошим приливом: когда, немного тормозя, складываю кусочки пазлов, начинаю гнобить себя за «чуткость и дальновидность». Дал в руки Яра опасное лезвие… приставал с расспросами, когда нужно было обнять крепко и выглаживать этот липкий кошмар прошлого с кожи, из мыслей. Нельзя, чтобы человек уставал от себя, а сам сидел, как примороженный, на толчке и даже не остановил. Вспомнился последний поцелуй в висок, такой несвойственно лёгкий и… виноватый.       Не вернётся! Я вскочил, на миг теряя ориентацию в пространстве, добрался до телефона. Вызов! Абонент временно недоступен. Отправляю голосовое с отчаянной просьбой, наговариваю всё и сразу. Пусть лучше меня считает истериком! Под ногами негромко бухает Арчи, присаживаюсь и обнимаю собаку, трусь о шерсть, даю вылизать лицо.       — Он же… вернётся, мальчик? Я такой идиот. От Автора       Порыв ещё раз попробовать дозвониться погасил в зародыше, это же детский сад. Человек должен иногда оставаться со своими мыслями, тем более, что накануне в его жизни произошли перемены. Герман прикусил губу, вспоминая события ночи. Для него, по крайней мере, это было всплытие со дна, подъём на трудный пятитысячник с углом более пятидесяти пяти градусов и ограниченным числом зацепок, на который они так и не успели взобраться с Андреем. Каган обещал какой-то сюрприз, помимо метеоритного дождя, говорил, что неделей ранее всё подготовил. Этот нелёгкий маршрут знали лишь три человека в клубе, имевшие второй спортивный разряд по альпинизму. Андрей был третьеразрядник. Трёхтысячник, который он выбрал, имел очень крутые осыпающиеся склоны, где страховка была просто необходима, но вид с вершины горы открывался невероятный!       В голове Геры неприятно зазвенело. И дело было не в воспоминаниях о прошлом… Его впервые за три года угнетала тишина; без голоса Яра, его дыхания в шею и беззлобных нагловатых подъёбок оказалось пусто. Герман дал Соколову два часа остыть, пусть даже не простив себя, включить телефон и понять, что его очень ждут назад. Но время шло, и ничего не менялось.       От звонка в дверь мужчина вздрогнул, выдыхая непроизвольно «слава Богу» и бросился в коридор слишком порывисто, скользя носками по полу и хватаясь за знакомые до каждой трещинки стены. В этот раз он насильно заставит Яра взять себе дубликат ключей. Но на его «кто?», произнесенное по привычке, в домофоне прозвучал голос Анны, доброжелательный и спокойный, без резких нот, от этого и казавшийся подозрительным.       Уже впуская женщину в квартиру — воспитание не позволяло поступить иначе, хотя очень хотелось захлопнуть дверь прямо у нее перед носом, желательно погромче, —Туманов осознал, что совершенно потерян, настолько, что будет трудно поддержать даже простой, не обязывающий ни к чему разговор.       — С вами всё в порядке, Гера? — снимая обувь, Анна замешкалась, бросив взгляд на бледного парня. Ожидаемо зарычал Арчи, утробно и агрессивно, что, казалось, от его рыка завибрировали даже стены. — Я собаке вкусняху принесла — зубы поточить, может, сменит гнев на милость. Я ненадолго, литературу заберу, — тараторила она без умолку, словно стараясь своим голосом заглушить враждебный гул. — Ой, у вас на кухне беспорядок. Разрешите приберу — мне не трудно. Гер?       Тонкие ледяные пальцы легли на запястье, Герман встряхнул плечами, отгоняя морок, и пристально посмотрел в лицо гостьи. Анна немного оторопела, даже осторожно повела рукой перед растерянным лицом. Сегодня побритый Герман выглядел моложе своих лет, и невольно притягивали взгляд широко раскрытые коньячные глаза, длинные пушистые ресницы и полные губы с красивой чёткой линией.       — Извините. Анна… Аня… не надо на «вы». Мы одного возраста. Церемонии ни к чему. Чаю хотите?       — Да, подмёрзла, пока сюда бежала. — Женщина — раз, и она впервые за долгое время капнула на запястья любимые духи, долго и мучительно наслаждаясь их ароматом, словно выплывала…       Но это было лишь затишье перед бурей: опасная хищница взяла след и теперь рассматривала беспомощную жертву, наслаждаясь своим преимуществом. Герман не понравился ей с первого взгляда, при виде парня у нее начинали чесаться руки, а вены словно вздувались по всему телу, и становилось физически больно оставаться в стороне, не имея возможности вернуть эту боль ему.       Арчи неотрывно смотрел за ней, уже прошедшей в гостиную и потянувшей Германа за собой. Маленькая, ниже хозяина на голову, она внушала такой панический страх, что пёс скалил зубы и бдил каждое движение, мимолетный жест, готовый кинуться на нее в любой момент.       — Гер, этот парень, который вам помогает… вы хорошо его знаете?       — Яра? Да! — порывисто ответил мужчина. — Аня, не слушайте мою маму и на «ты», пожалуйста.       — Она вас… тебя любит и хочет уберечь от обмана и разочарований.       Туманов покачал головой: какая ерунда и нелепость судить о человеке по первому впечатлению, хотя… глядя на Ярослава, там и со второго взгляда не разберешься, даже если смотреть в упор. Гостья всё ещё сжимала его руку, что стало доставлять ощутимый дискомфорт.       — Откуда у него такие ужасные шрамы, он говорил? — спросила женщина, пристально рассматривая дипломы и награды, полученные в клубе, этот человек серьёзно относился к своему увлечению. — Они выглядят просто отвратительно…       — Ань, не думаю, что это наше дело, извини.       Стало неприятно от понимания, что она видит недостатки Яра, а Герман, даже если бы мог объяснить, что ценит мужчину таким, вне зависимости от внешности, увидеть его не мог.       — Ой, это ты меня извини! Кстати, мой любимый человек очень хотел завести собаку как у тебя, но не успел… — ее голос омертвел и стал больше походить на воронье карканье.       — Он, наверное, попал в аварию… Кто знает, может, он даже был виновником аварии…       — Аня, о чём ты?! Давай не будем строить предположения. Я… сейчас кое-что запланировал, поэтому… попьём чай в другой раз? Я даже пирожных куплю. А пока, извини, ты не могла бы уйти? — ни к месту дрогнул голос и задрожали руки, стены начали сжиматься в кольцо и давить.       — Конечно, я же сама не собиралась задерживаться! — Анна подцепила пакет с книгами, легко соглашаясь.       — А на кухне, может, всё-таки прибра… — взгляд её остекленел, когда уже разворачиваясь, чтобы уйти, в шкафу за стеклянной дверью она заметила фотографию и пригляделась. В глубине ее черного зрачка зажглась карминово-красным нестерпимая злоба… Ещё живой и счастливый… Андрей, ЕЕ АНДРЕЙ! — обнимающий за плечи Германа…       Анне хватило несколько секунд, чтобы срастить: горы, клуб, увлечение Кагана мужчинами, хаски, авария… Когда она примчалась в больницу, куда привезли трупы и пострадавших, обезумев от горя и ярости, добилась от спасателей и врачей — один ли был Андрей в машине. Ответ выхолодил нутро: с ним в салоне находился молодой человек. Один из эмчеэсников, вроде, указал на залитого кровью парня, метавшегося на каталке в полубреду. Но это точно был Ярослав! На него она направила всю свою жгучую ненависть и жажду мщения, ровно как и на других несправедливо выживших в автобусе. Откуда взялся Герман Туманов?! Почему его не было в списке выживших, который сделал для неё отец?       — Анна, мне неприятно, — мягкий голос мужчины отрезвляет: красивое лицо, солнечная улыбка на губах…       «Яркая, как рассвет!» — услышала она однажды случайно, когда Андрей говорил по телефону. Это явно не могло быть характеристикой бездушного наглого маргинала по имени Ярослав Соколов. Теперь оставалось получить лишь небольшое подтверждение, чтобы больше не допустить досадной ошибки. Анна погладила руку Туманова, борясь с желанием вонзиться в неё ногтями и поглубже:       — Гера, вы же были членом клуба «Каган-Климб»? И хорошо знали Андрея?       Уголок красивого рта слепого дёрнулся, мужчина аккуратно освободил пальцы.       — Ты права. Мы были близкими друзьями и партнёрами по спорту, — сдержанно вежливо ответил Герман и смолк, и напрасно она ждала хоть тени откровения. На лицо хозяина квартиры легла печать настоящей неприкрытой грусти.       Ей больше ничего не оставалось, кроме как, взяв с Геры слово, что он не забудет о приглашении на чай, и у них будет возможность пообщаться, — уйти.       — Вы расскажете мне про горы? Я их так люблю!       Туманов пообещал, чувство самосохранения давно притупилось из-за тревоги и волнений. Яр не перезвонил, а значит, депрессия могла усугубиться чем-то ещё. Он не мог видеть, как рука Анны мучительно ощупывала нож в кармане пуховика, а чёрные глаза резали его не хуже того же лезвия. И шарф, оставленный ею на полке, пропахший насквозь духами, он тоже видеть не мог…