Живи ярко!

Ярослав       — Это долго будет продолжаться? — присев на корточки спиной к двери, прикуриваю, разглядывая профиль Германа, расплывающийся в облаке горячего пара. Просунув руку под воду, он туманно смотрит на струю и виновато улыбается.       — Придётся потерпеть, — Гер уже даже не возражает, что курю, где приспичило.       — Долго?.. — спрашиваю невнятно, зажимая окурок губами. — Вытащи больную руку! — шикаю на него, когда тянет вторую в воду. Послушно убирает и продолжает ухмыляться.       — Сколько потребуется. Яр, я не могу её выгнать.       — Я могу. Обращайся.       — И ты не можешь, если не хочешь поругаться со мной.       — Ну тебя-то я потом, допустим, задобрю, — начитываю интимным шёпотом, он мягко розовеет и отворачивается полностью. — А её прятать хлопотно и долго… — это невнятно уже себе.       Препод «подвисает», как при сбое важной программы, чуть покачивается и вдруг говорит довольно тихо, но внятно:       — Думаешь, так легко всё решить сексом?       — Если хорошим, то — да. Мозги прочищает как надо.       — Может… и мне поможет… забыть этот день? — его голос кажется далёким и едва различимым в шуме воды, но слышу каждое слово, оно впитывается мне в кожу, грея её, а не сжигая эмоциями, как я привык от других людей.       — Хочешь, чтобы я отодрал тебя здесь?       — Блин… Яр… Конечно нет. Я так не привык! — улыбается или издевается. — Мне нужно свидание. При свечах.       — А под дождё… в смысле, душем, прокатит? — похрустывая суставами, резко сдёргиваю футболку. Сам назначил свидание в ванной — сам и проведу!       — Это плохая идея… — упирается до последнего, но раздевается быстро, забираясь под душ.       — У меня все такие, — стаскиваю остатки шмотья и сигаю за ним, притираясь к спине. — Ты быстро привыкнешь, — обещаю, а сам искренне хочу, чтобы на нём мои приключения закончились.       Больше не даю ему говорить, развернув к себе за подбородок и прижавшись к губам. Поцелуй горчит пережитым днём, становится резким и обрывочным, когда меня начинает накрывать. Ловлю губами каждый Герин стон, паршиво маскируемый дыханием, руками прижимаю к себе, свободно спускаясь по животу и вниз, собирая в горсть полуэрегированный член и яйца.       Чувствую Германа каждой клеткой. Он словно моё второе крыло, которое до этого было сломано, каждый миллиметр тела, когда касаюсь, знаю, где задеть, чтобы он замер и зажмурился, где приласкать, отодвигая смущение на второй план, уступая место удовольствию.       «Просто чувствуй меня», — и он чувствует, жмётся ко мне всем телом, ненадолго отключаясь, находясь в прострации, и упускает момент, когда прижимаю его спиной к стене, придавив к кафелю, а сам встаю перед ним на колени.       Душ поливает хорошим ливнем, смывая с нас всё, кроме ощущения друг друга. Капли мешают видеть, заливают глаза, но зрение сейчас ни к чему. Провожу ладонью по всему стволу, примеряясь к размерам, и сразу беру в рот. Не ожидая подставы, Герман чуть сползает по стене и до боли сжимает моё плечо. Знает — говорить сейчас со мной бесполезно, начну стебать по-чёрному, и мы, скорее всего, посрёмся, а так ему ничего другого не остаётся, как принять мои злые ласки, которыми хочу стереть с него чужие прикосновения, чужие руки и даже губы. Поэтому и минет жёсткий, больше похожий на насилие, когда высасываю из него все до капли, прихватывая губами и жадно втягивая себе в рот, насколько могу принять. Поэтому и его кисть снова закушена, и за это он тоже получит, но сейчас ничего не могу с собой поделать, хочу его… хочу видеть, как из него испарятся все мысли до единой, кроме меня, может быть… тогда успокоюсь и я.       Подстроившись под меня, он сам толкается мне в рот, замираю, придерживая за бёдра, давая ему возможность отыграться за всё, и расслабься он чуть сильнее — мне бы не поздоровилось… Свободной рукой отдрачиваю себе, сдерживаться больше нет сил, из последних держусь, чтобы не загнуть его над бортом и не отодрать хорошенько, но сейчас ему нужно не это, а нечто большее…       — Герман, все хорошо?! — слышим из-за двери, Герман дёргается, словно получив разряд тока, я, против логики, начинаю улыбаться. С мягким чмокающим звуком выпускаю его член изо рта, проходясь по всей длине влажными пальцами.       — Ответь, тебя же спрашивают. — Пока он мотает головой и хватает воздух ртом, встаю к нему, прижав, буквально вдавив собой в стену, и, взяв оба наших члена в руку, начинаю дрочить…       — Твою ж… — скулит и, закатив глаза, тихо бьётся затылком о стену. Просунув ему под голову ладонь, придерживаю, чтобы не ударился. Сам к его шее припадаю губами, ставя смачный засос.       — Герман, сынок?! — все настойчивее, следом стук и лай Арчи.       — Яр?.. — невнятное бормотание то ли с протестом, то ли с мольбой продолжить, я так и не понял, но стал двигать кистью резче, чувствуя, как оба члена набухают, как вздуваются вены, и подкатывает оргазм…       — Кончишь — отпущу… — Дважды просить не приходится, под грохот двери и крики его матери Герман со всхлипом и жёстким спазмом, с которым его сжало, кончает резкими толчками себе на живот, и я с трудом могу удержать его на ногах: Туманов всё время, пока его дёргает, норовит сползти вниз. Его руку цепляю уже нахалом, прижимаю к своему стволу и, передёрнув пару раз, следую за ним, укусив за плечо, но он даже не чувствует боли, только дышит, как заново родившись.       — Да живой он, Валерия Адольфовна! Вода в уши попала — не слышит! — ору уже я, долбёжка начинает раздражать. — Ты же живой? — это уже к мужчине, решившему принять состояние желе. — Герман, бля, соберись, а то на ручки возьму… — Действует моментально, если бы видел куда — удрал бы. Смущаться в его возрасте — это просто чудо какое-то.       — Спинку потереть? — спрашиваю спокойно, и пока он в себя приходит, пережимаю свой член, уж больно голый препод на меня однозначно действует.       — Ярослав… ты… чудовище…       — Да ну?.. — ухмыляюсь и чпокаю крышкой геля, звучит пошло, особенно если не видеть, что это за гель. Герман       В висках пульсом колотится: …Я-ро-слав, Я (толчок)-ро (толчок)-слав (толчок), Я-ро-слаааав… Оргазм набрал полноты и резкости, расправляя в животе огромные крылья, там всё словно кипятком обдало. Под конец толкаюсь в его рот с фанатичным наслаждением, потому что хочу. И попросил сам, только не зная, какое Яр найдёт решение. Сам не против у него взять… Но на коленях сейчас не я… Приход накатывается, и раньше не ощущал такой остроты, и яйца так в предвкушении не поджимались. Сильные жадные губы и язык провоцируют на пошловатый стон, выпустить скопившуюся за три года чувственность. Знаю, что он, подняв глаза, смотрит на моё лицо, поэтому не тороплюсь запрокинуть голову, напротив, одной ладонью сжимаю затылок Яра, склоняюсь ниже…       Крик матери не сбивает возбуждение, наоборот, его усиливает. Как и там на кафедре… когда едва успели разлепиться.       Если Ярослав демонстрирует превосходство, то отдаёт потом в разы больше. Набрасывается… отсасывает… сжимает до лёгкой боли. Потом отпускает и уже терзает скользкой от обильной слюны рукой. Вода струится по телу, добавляя ощущение тысячи маленьких рук, блуждающих по коже. И впервые темнота в глазах вдруг сменяется цветным калейдоскопом, который взрывается в мозгу забытой насыщенной палитрой красок. И охватывает бешеный дикий восторг, а ведь я лишал этого себя сам, изживая первобытные желания, считая их неправильными. А тут доказали, и с блеском, что со всеми однажды носил шкуры и трахался, где хотел, с кем хотел, и в любой доступной позе. Крик зарождается внизу живота и потоком прёт через все органы в лёгкие и выше… чтобы здравый смысл немного его погасил. Поэтому выплеск больше похож на гортанный всхлип, и после в мою ладонь ложится совершенный ствол… нужной длины и… Горячие мысли свидетельствуют о том, что жив и живы желания…       Обмывает меня Яр, я частично потерял способность стоять. Неудобно и стыдно, но кайфово, когда пара сильных надёжных рук тебя не отпускает ни на секунду, не даёт ослабнуть и упасть.       Из ванной вываливаемся плечо к плечу. Наверное… нет, я, определённо, розовый от смущения, а Яр, судя по тихим ругательствам, не совсем удовлетворённый. Все вопросы у мамы отпадают — нас дежурным тоном зовут на поздний обед.       — Я в храм схожу, сынок, — скорбно добавляет она, — давно там не была.       Отговаривать бесполезно: после несчастья со мной вопрос веры был решён положительно. Яр шипит под ухом очередную подъёбку об отмаливании наших грехов и свечки для него за упокой. Потом шипел от боли, потому что я его за плечо ущипнул. От Автора       Валерия Вадимовна, умиротворившись в стенах храма, где её совсем не угнетал душноватый запах свечей и ладана, хотя всю сознательную жизнь не могла находиться в непроветренном помещении, как ей показалось, почти успокоилась. Если Герочка не может отказать этому грубияну и нахалу, значит, надо самой искать способы открыть сыну глаза, а это значит —проявить терпение и мудрость. Женщина помолилась, побеседовала со степенным седовласым батюшкой, мужчиной красивым, с явно нескучным прошлым, купила набор рукотворных рождественских открыточек, чтобы внести хоть малую лепту храму, и тоненьких свечек — освятить дом. Яра она уже считала дьявольским прислужником, иначе как он смог втереться в доверие такому благоразумному человеку.       Довольная своим благим походом, Валерия Вадимовна вышла на улицу в небольшой парк, ухоженный и очень располагающий к раздумьям. Солнце ещё светило, и, несмотря на морозец, Тумановой захотелось посидеть на лавочке, полюбоваться аккуратными рябинками с рубиновыми ягодами и высоким чистым небом, куда с часовенки взмывала с шумом стая белых голубей. А если и не белых, кому надо приглядываться? И живущие при храме голуби совсем не казались зажравшимися крысами с крыльями, а наоборот — виделись вестниками добра и покоя. Любуясь полётом птиц, Валерия Вадимовна внезапно поёжилась. Рядом раздался то ли всхлип, то ли судорожный вздох, который явно имел страдальческую природу и не мог остаться без внимания. Рядом присела женщина, выглядевшая крайне измученной и нервной. И надо сказать, что на этом осмотр бы прекратился, если бы цепкий взгляд Тумановой не увидел неплохо прокрашенные в салоне корни пусть и поблекших сальных волос, красиво татуированные брови и подводку на веках, а также остатки маникюра на обгрызенных ногтях соседки по лавочке.       Навскидку женщине можно было дать не более тридцати пяти, конечно, своим неряшливым внешним видом, она лишь усугубляла общее впечатление, но Валерия Вадимовна знала, как может подкосить горе и как быстро забываешь о себе. Поэтому она сердобольно тронула незнакомку за плечо:       — Вам нехорошо, милая, могу я вам чем-нибудь помочь?       Та сначала усиленно замотала головой, потом подняла на Туманову мутноватые залитые слезами глаза, под которыми уже прочно обосновались мешки дряблой кожи. Взгляд Валерии Вадимовне показался безжизненным и тоскливым.       — Выговоритесь, иногда это помогает, — с небольшим нажимом произнесла Туманова. — Может, сейчас по мне не видно, но ещё два года тому назад я была раздавлена не меньше. — Незнакомка всхлипнула и растёрла глаза покрасневшими без перчаток руками.       Женщина протянула бедняжке свою муфту-сумочку, и та сразу же сунула в неё ледяные конечности. Валерия Вадимовна только вздохнула.       — Хороший храм, правда? Я тут часто бываю, у меня сын живёт недалеко. Вон в той новостройке. Ах, мой Герочка! Сколько ему пришлось пережить! — на Туманову накатило в едином порыве. И уже незнакомка смотрела на неё с сочувствующим вниманием.       Через полчаса были в красках изложены подробности об аварии, страшном диагнозе и реабилитации сына. Женщина рядом кусала губы и хмурилась, зажимала рот рукой, и по бледному лицу часто пробегала странная судорога, сродни нервному тику. Туманова остановила трагичный рассказ, когда соседка по лавочке довольно сильно сжала её ладонь.       — И у меня… Только я… Я потеряла любимого человека… Авария! Тоже авария! Чудовищная несправедливость! Кто-то уцелел, а мой… мой… — имя женщина с надрывом высморкала в предложенную Валерией салфетку, — скончался на месте… Такой прекрасный человек! Целеустремлённый, сильный!       Истерика собеседницы набирала обороты, Туманова в своих словостраданиях всегда держала образ в рамках самоконтроля, и так корчиться не собиралась. Но когда женщина рядом зарыдала и сложилась пополам, Валерия не выдержала. Оставить человека в таком критическом состоянии, она не могла и, решительно схватив бедняжку за руку, потянула за собой…       Герман вышел на тихие женские голоса сразу же.       — Мам, ты не одна? — он протянул руку скорее по привычке, чтобы принять шубку матери или одежду гостьи.       — Нет. Аня, познакомьтесь, это мой Герочка. А это Анна. Мы встретились у храма. У неё такое горе, сынок, что у меня сердце сейчас разорвётся. А твой ужасный помощник, это чудовище… здесь?       — Мам, не чудовище, и он уехал по делам, возможно, до завтра. Анна, здравствуйте. Я соболезную, трагедии случаются, но нужно постараться пережить… — он заметно вздрогнул, потому что коснувшиеся его цепкие ледяные пальцы показались ему нечеловеческими. К тому же недавно брошенные Ярославом слова про неприкосновенность настолько сильно въелись в мозг, что начали управлять им, и нестерпимо захотелось отдернуть руку, но воспитание не позволяло сделать этого резко.       — Вы — боец, Гера! Моему любимому не повезло, но вы должны быть очень благодарны… — хрипловатый, севший от рыданий голос женщины вдруг резко стих, потому что под ногами глухо зарычал Арчи, у которого шерсть на загривке поднялась дыбом.       — Странно, собака обычно добродушна… Тихо, мальчик! — Герман потрепал напряжённого пса по голове. — Анна — наша гостья и ничего плохого не сделает.       Ни Валерия Вадимовна, ни, естественно, слепой мужчина не видели полубезумный взгляд женщины, с которым она прожигала продолжавшего рычать Арчи. Притупившаяся боль в прокушенной руке под повязкой и рукавом свитера утроилась.       — Я… видела вашу собаку, — вдруг произнесла Анна достаточно спокойно, но тон голоса напоминал бездушную запись, — но с ней такой нелюдимый нагловатый парень гулял. У вас есть и другие дети, Валерия?       — Нет, Герочка единственный! А тот… ммм… парень временно работает у нас помощником и водителем. Чтобы сын жил полноценной жизнью и занимался любимым делом. Он, знаете ли, прекрасный педагог! Анна, да пойдёмте же, сейчас сварю кофейку, или вы предпочитаете чай? Конечно, чай! У меня есть изумительный сбор с мелиссой и имбирём! Он прекрасно согреет и успокоит.       Герман гладил Арчи и не понимал, почему по телу сильного и выдержанного животного волнами прокатывалась дрожь, и он то и дело перегораживал Герману дорогу, не давая ему пройти… Ярослав       — Вот что ты за человек такой, Соколов? — вступает чуть поддатым голосом Антон Сергеевич, поймав нужный градус и начиная расслабляться под его действием.       — Какой? — вторю его интонации и сам пьяно покачиваюсь на стуле. Бутылка обычной водки заметно пустеет, но дело не в количестве выпитого, а в состоянии, в котором приходится принимать алкоголь, чтобы хоть немного расслабить нервы. А они ни к чёрту. От слова «совсем».       — Проблемный, — отвечает после долгого молчания и пристального изучения меня. — Одновременно просто с тобой и так же невыносимо. Не представляю, на ком ты сможешь жениться, с тобой, чтобы жить, надо тебя или любить до слепоты, или ненавидеть до смерти.       — Не надо меня любить, — отмахиваюсь, проглатывая горький ком, вставший в горле, — достаточно просто здороваться по утрам.       — Так и сдохнешь один.       — Я привык. Одному спокойнее.       — Тебе нельзя одному, — наливает еще по одной, так же, как я, игнорируя закуску: хлеб и консерва, вроде, рыбная. — Озлобишься и привыкнешь.       — Одиночество, друг мой, это не приговор, это взвешенное решение, приняв которое, вряд ли вернёшься к тому мозгоёбству, что идёт в придачу к отношениям. Я устал.       — Ты ещё пацан!       — Внешне. Внутри — давно нет. Но ты мне зубы не заговаривай, что с делом? — От собственного вопроса пробежала дрожь по телу и дрогнул в руке стакан, ударяясь с глухим стуком о стол донышком.       — А нет его, — смеётся невесело и выпивает залпом, не чокаясь, следом плещет вторую и тоже пьёт. Отбираю бутылку, отставляя в сторону, чтобы не достал.       — Антон? — уже строже. Этого мужика, сейчас облысевшего и раздавшегося в области живота, знаю с малолетки. Как бошки скинхедам разбивал бутылками, как алкашей местных гонял, дурной был, но правильный. Это потом его система под себя ломать начала, да так, что и бухал, и депрессии, да много чего было, но сам выбирался. И он меня знает. Что без родителей рос, с какими компаниями водился, и в какой жопе был — всё знает. Потому и терпит. Не из жалости — понимает просто.       — Закрыл я твоё дело. Нет больше конфликта. Нет разбирательств. И меня в органах тоже нет. Да и хуй с ним, да? — Я киваю, как болванчик, а у самого горло перехватывает и хереет на глазах. — Давай, сына, за это выпьем! — наигранно радостно, до блевоты просто. Улыбку не могу выдавить, хоть и пытаюсь.       И мы опять пьём. Допиваем первую, а потом, покачиваясь и держась друг за друга, идём за добавкой. Мужики в отделе смотрят спокойно, здесь у всех свои истории и свои срывы, Сергеича вообще уважают, ни с кем он не враждует, поэтому молча закрывают глаза на его прощание. Я не благодарю, хотя надо бы. Внутри — да, за Арчи, за Германа, за себя, что хоть и бестолковую, но жизнь спас, чуть-чуть вернув гармонию справедливости. Чуть-чуть… а дышать в разы легче.       Прощаемся молча. Я его сдаю с рук на руки жене, она кроет меня шёпотом матом (мы всегда так здороваемся), и иду… иду… почему я пришёл к Герману?.. Арчи прогулял, Германа привёл, обоих покормил… какого чёрта я здесь?..       — Арчи… — хриплым шепотом вопрошаю в глубину темного коридора, не включая свет, дабы не потревожить спящих. Пёс с неохотой, но шлёпает на мой голос, тычется мордой в морду и недовольно фыркает. — Гитлер в юбке здесь? — Опускает ухо и садится на задницу, весь во внимании. — Надо идти войной на все войска или только на фюрера?..       — А ты идти-то можешь? — слышу над головой до дрожи суровое. Для какого-то хрена стараюсь сделать трезвое лицо (ваапще не получается, только на «поржать» пробивает), может, надо с карачек встать… пробую, придерживаясь за пса, вроде получается, но всё равно лыба не сходит.       — Могу! Куда идти? К тебе или отсюда?..       — По какому поводу пьём? — он так забавно злится, что у меня встал.       — Просто. А что? — на губах играет коварная улыбка. — Хочешь меня наказать?..       — Есть такое желание.       — А ты сначала меня найди! — ползу… ну да, так удобнее передвигаться, стены не кидаются, а он, сука, на меня поворачивается, как флюгер по ветру!       — Я тебя по свежаку найду, пьянь!       — А мама дома?       — Нет.       — А ты одетый?..       — По форме «час ночи». Яр, где можно было так нехило накидаться? Судя по запаху сайры, закуска таки была. Или покормить?       — Не-а… спать… и желательно с тобой… — Бля, пока он меня найдёт, я отрублюсь, поэтому обнимаю за бёдра, на которых его любимые хлопковые пижамные штаны… на голое тело, лбом вжимаюсь в живот… случа-а-а-айно стаскивая штаны немного вниз. — Хочу с тобой… Можно?       — Не уверен, — отнекивается, но в голосе слышно сомнение. — Не люблю рыбу.       Невнятно хмыкнув и взяв себя в руки, подрываюсь на ноги, Германа закидывая на плечо. Пируэт получается опасный, но, сука, зрелищный. Фюрер неинтеллигентно орёт матом, вцепившись мне в поясницу ногтями, Арчи лает, земля кружится, но вес держу устойчиво.       — Я из вежливости спрашивал, — говорю вертлявой заднице, осторожно шагая к комнате. Штанина провокационно сползла с ягодицы, а я, оказывается, такой провоцируемый… Лизнул за ягодицу — моментально стихли ругательства и попытки выдраться из моей хватки. Укусил… маты возобновились. Быстро от шока отошел…       — Герман, соберись! Я сейчас буду нас ронять.       — Твою мааааа…!!!       — Не упоминай свою мать при мне!       Упав на лопатки, Гера раскинул руки и незрячими глазами уставился в потолок. Вид у него был такой, словно он переосмысливал все жизненные ценности именно в эту минуту.       Я снял куртку.       Гера замер.       Я снял штаны, носки…       Он напрягся и весь подобрался, ловя звуки.       Футболка.       — Оставь, — просит педагогически вежливо, когда хлопаю резинкой от трусов по пузу.       — Как скажешь, — ухмыляюсь и падаю сверху, сгребая мужчину в охапку и заматывая нас обоих в одеяло. Прижав спиной к себе, обнимаю за живот, проходясь по рёбрам, вторую руку запускаю под шею и обнимаю за голову, перебирая светлые пряди.       — У меня такое желание… — говорю почему-то шёпотом, ситуация кажется нереальной и происходящей не со мной, что ли, слишком всё хорошо.       — Твоё желание мне в зад упёрлось, — сопит обиженно, с собой борется, а у меня такое скотское «хочу» его всего вылизать с ног до головы и вые…       — Яр… — осудительно просит, перехватывая мои мысли, а потом и ладони в районе своего паха.       — Если я к тебе спиной повернусь, то тоже смогу почувствовать твоё желание. Я и так его чувствую… — Обхватываю ладонью крепкий ствол и оглаживаю через хлопковую ткань, сам прижимаюсь сзади плотнее, толкнувшись бёдрами вперёд. Реакции долго ждать не приходится, выдох-стон разрезает тишину и всю к ебеням выдержку. Забрав руку из-под головы и надавив ему на плечо, роняю его на лопатки, сам ложусь сверху, за колени притянув его к себе, разводя их в стороны. Наклоняюсь к лицу, чувствуя кожей, как он часто дышит, касаюсь губ, просто чтобы чувствовал: это я… и так близко. Прижавшись бёдрами к его и чуть подкинув на себя, толкаюсь так пару раз, имитируя трах, продолжая скользить губами по его рту, пока из обоих не вырывается скулёж… Герман       Тело подводит… Даже пьяный Яр безошибочно подбирает к нему нужные ключи… нашаривает кнопочки пальцами и языком, а когда начинает тереться каменным членом о мой стояк, не выдерживаю… Стон вперемешку с всхлипом звучит слишком по-блядски, но парень рядом со мной реагирует так же. Вылизываем рты друг другу в исступлении… я от него пьянею, оглушённый не самым приятным запахом хмеля, и раньше бы оттолкнуло, а теперь заводит так, что бёдра сводит… Мозгом понимаю, что нужно притормозить, чуть сбить этот сумасшедший накал, иначе мой зад затрещит по швам. Сжимаю голову парня, вдавливающего меня в кровать, шепчу с жарким придыханием:       — Яр… ляг рядом… сейчас же… Я хочу взять у тебя в рот…       Подействовало!       Моментально скатывается, сам мою голову за затылок наклоняет к паху. Резко немного, но я успеваю руками опереться о постель. По моим влажным губам проводят головкой гладкой плоти с солоноватой каплей предэякулята, резковатый запах мужского тела будит странное желание укусить кожу на животе чуть выше лобка. Делаю. Мои волосы жёстко сжимают в кулак, чуть приподнимая лицо, отчего с покорной улыбкой приоткрываю рот. Глухое нетерпеливое рычание, и меня отпускают. Ложусь поудобнее, нащупываю основание члена, пару раз провожу по всей длине, а потом вбираю ртом головку. Не выдержав, Яр выгибается, почти вонзаясь в мою глотку, но я блокирую эту ярость, прижимая бёдра к постели, начинаю энергично отсасывать, то дразня головку и гоняя шкурку вверх-вниз, то вбирая ствол до самой глотки.       Наконец он перестаёт так беситься, наглаживает рукой голову, сжимает плечо, цедит дыхание сквозь зубы…       Пока я, остановившись, сам не стягиваю с себя отсыревшие спереди пижамные штаны…