Живи ярко!

Ярослав       Просыпаюсь неожиданно и резко, в последний момент одёргивая себя и плавно стекая с кровати, а не подскакивая, дабы не разбудить спящего. Распиздяй мой лежит. Сопит себе беззаботно, уткнувшись помятой мордой в угол подушки, одеяло под себя подобрал, укутался, и стоило мне только встать, перекатывается на моё нагретое место и сопит ещё слаще.       Так в бубен ему дать хочется, аж руки чешутся. Нет, я, конечно, потом пожалею, успокою, возможно, даже извинюсь, но сейчас так хочется, от всех щедрот, прицельным!       Чудище белобрысое! Явилось вчера в скверном расположении духа, прошло мимо и хоть бы, сука, обернулось! Я его когда увидел, от счастья чуть не описался, даже улыбку сдержать не смог, Артемий аж шарахнулся в сторону и посоветовал меньше дышать свежим воздухом. Да какой там! Бабочки уже давно сдохли, там черти в животе завелись, пляшут себе и вилами размахивают, щекотят всё. А он идёт. А я стою. Топает — гад, гордый весь из себя, в джинсах ещё этих блядских, что с жопы с трудом взгляд снял. Шагает. Мимо! И в упор не видит. Меня не видит! А в целом, сукан, ориентируется. Мне ли не знать, как он углы сшибал, а тут строит из себя святую и слепую простоту, а сам через камни перешагивает.       Я за ним весь день по следам хожу. Вдвоём ходим, я да Ваня. Только тот не стремается к нему подходить, а я пока себя рассекретить не могу. Во-первых, я обещал к нему не приближаться, а во-вторых, для его же безопасности. Не думаю, что он одобрил бы охоту на живца, хотя… зная, как он любит перенимать мои вредные привычки, не мудрено, что согласился бы.       Ванька окучивает без перерыва, то поесть принесёт, то попить, и больно подозрительно у фюрера глаза косеть стали, как из тумана вышел, залипает и с трудом ориентируется. Пришлось дать подсказку начальнику, ну, а тот, как друг, сам меня и попросил присмотреть, взамен на мои охи-вздохи «чего я с ним возиться должен» — обещал нейтрализовать Вано, что с успехом и сделал. Ночь прошла спокойно, хотя я и не решился оставить Германа. Его выходку с обжиманиями запомнил и злость затаил, взял моду на мужиков кидаться, одичал вкрай. Я ему это ещё припомню, выдеру так, что сидеть не сможет неделю, чтобы впредь уроком было!       И вот сижу я теперь, смотрю, как плод моих фантазий, просыпаясь, жопу чешет, и думаю… От паха его взгляд отрываю, и думаю… думаю… в голове только свист и ни единой мысли. И как одно такое милое существо может так встревать, а?.. Его же порвут за этот клуб. На куски. Вот надо оно ему, или меня достаточно?..       Встаю и потихоньку ухожу, слыша ровное дыхание, а не болезненные стоны. Улыбка всё же не сходит с губ. Ночью же не сдержался, поцеловал. Да не по-детски, а засосал, как хотелось давно, языком имея в рот, и эмоции были даже сильнее, чем если бы сзади… пока стон его не услышал… а потом как водой ледяной обдало: «Что я творю?!»       Умываюсь быстро, боясь отходить дальше, чем на пару шагов, пока его коллеги бывшие не окружат. На Ваньку смотреть страшно, он — серый лицом, губы искусанные высохли и кровоточат, самого его дёргает, словно удары током не прекращаются. Нет, пора с этим завязывать.       Герка появляется бодрый и чересчур жизнерадостный, будто и не он вчера обдолбался. Идёт сам за мной, хотя стараюсь прятаться, чуйка у него или по запаху сигарет, но прёт, как танк… в дерево. Вы когда-нибудь видели, чтобы шли именно в дерево? Не правее-левее, а чётко посередине! Хватаю за шиворот и отдергиваю в сторону, едва не сбивая с ног. Надо было всё-таки ночью его отлюбить, так бодро бы не гонял! Чего он лыбится?..       — Здравствуйте, Станислав, — кивает в знак приветствия и забавно втягивает воздух носом. Прячу сигарету за спину — точно крот, по запаху пришёл.       — Что надо? — говорю на пару тонов ниже и медленнее, пока рано раскрывать карты.       — Э… просто, поздоровался. Вы Артемия не видели?       — А вы? — прикусываю язык и чуть не взвизгиваю от боли. Так и не разучился его подъёбывать.       — Э… — я ему так всю систему снесу подчистую.       — Артём! — машу рукой, одновременно разворачивая Герку за плечи. — Забери, а? Мне некогда, — подпихиваю в спину, придавая скорости, а самому обратно притянуть хочется, к себе прижать и держать так, пока рёбра не захрустят.       В круговерти событий замотался и упустил из виду обоих. Минут через сорок вернулся со склада — на Германе лица нет, весь в себе, а Ванька ещё злее стал, только теперь рожа красная, словно его вот-вот разорвёт, как давно закипевший и надрывающийся от свиста чайник. И что я упустил?.. Герман       Странный завхоз, ломающий голос и дымящий сигаретами, как паровоз, вроде бы и нагрубил, но я почему-то не обиделся, словно привитый уже от такого отношения, и мне его не хватало до чёртиков. Артемий меня подводит к молодняку и просит рассказать про местные горы и их категорию сложности: ведь я же педагог и могу это сделать профессионально. Похоже, я в раж вошёл, воздух свежий, что ли, на меня подействовал, но тараторю без умолку уже полчаса, румянец на щеках горит, руками жестикулирую, объясняя хваты на пальцах. Меня слушают открывши рот… по крайней мере, молча и с восторгом. Я много чего могу про «Каган-Климб» рассказать. И про гордость клуба — огромный модифицированный скалодром на три категории сложности до 7 С, его лично Андрей и Артемий прорабатывали до мелочей, и, помнится, на дружеском чемпионате хвалёные иностранные климберы, сразу заявившие «он-сайд» — проход с первого раза, — позорно пообрывались. А про эти горы, у подножия которых была отстроена база, вообще можно часами говорить: на них более 50 подъёмов, от самых простых до отвесного пятитысячника, который не каждый кмс осилит, из-за высокого угла наклона и осыпающейся породы. В общем, лекцию мою прервал Иван, сухо извинившись перед группой, оттащил в сторону и завёл старую шарманку. Он даже не поленился адвоката и нотариуса привести в клуб, якобы они тоже члены, и можно совместить приятное с полезным. Его десятиминутный прессинг выносит моё отличное настроение к такой-то матери, и уже хочется либо нагрубить, либо… Прошу оставить меня в покое, стараюсь держать себя в руках, отчаянно матерю эту свою затею приехать сюда — ведь знал же! Вано хватает за руку, тянет к себе, пытаясь напомнить, что это он меня когда-то ебал как хотел. Вырываюсь с рычанием на губах и хочу утворить что-то из ряда вон, чтобы выплеснуть всю скопившуюся ярость и тоску. Подхожу ко второму тренировочному стенду на две дуэльные полосы. 6С. Помню. Тело просыпается. Шевелятся пальцы, словно уже растирают скрипучий порошок, иссушающий кожу, ноздри вздрагивают от предчувствия напряжения, мышцы ног начинают сокращаться до самых ягодичных. Совсем не просто. Тут используется нижняя страховка. И там, на пятом метре, есть опасный зацеп… с него срываются пальцы, если не… Мой мозг отчаянно работает, вспоминая маршрут… и я вижу каждую зацепку, почти ощущая её форму. Даже не сомневаюсь, что Щитков и Ваня стоят сзади:       — Артемий, я хочу попробовать. Застрахуешь меня снизу и сверху. Уверен, что смогу! — произношу резко, а значит, отговаривать бесполезно. Слышу судорожный выдох за спиной и хриплый голос завхоза:       — Васильич, только через мой труп. Нам что, проблем мало?       — Он — почти кмс…       — Да хоть Гермес! Сандалий с крылышками на нём, сука, сейчас не наблюдается. А белые — будут обеспечены и точно впору.       — Славик… он на память весь маршрут по номерам расписывал в инструкциях.       — Ебать я хотел ваши инструкции в экзотической позе!       Оборачиваюсь и иду на сердитый злой голос, вижу очертания фигуры, а завхоз пятится, как потерпевший.       — Обещаю, что всё будет хорошо, — говорю именно Станиславу, мысленно благодаря за оправданные страхи и ответственное поведение, я бы и за руку его взял, если бы дался, а так словно обжечься боится. Странный.       Ваня с усмешкой цыкает:       — Да что за детский сад на утреннике! Хочет. Уверен. Пусть поднимается. Будет яркий пример торжества разума над немощью тела.       — Яркий след будет, а не пример… — очень невежливо бурчит Ивану завхоз, тот шипеть начинает, в результате на размытой картинке вижу, как Щитков их за шкирки, словно котов, растаскивает.       Программа начинается с пробных подъёмов хорошо подготовленных новичков двух возрастных групп. Юниоры, судя по комментариям и оценкам судей, не просто радуют, а делают серьёзные заявки. Ветераны, старшему из которых почти шестьдесят, дядя Паша, погрузневший после травмы и длительной реабилитации, тоже неплохо справляется с маршрутом. Пыхтя и радуясь, подходит ко мне и воодушевлённо сильно жмёт руку, пачкая магнезией, хвалит за решимость.       Наступает моя очередь. Переодеваюсь прямо у стенда: старенькие велошорты и счастливая застиранная футболка — не изменяю себе. Сзади визг девчат и шелест мужских голосов — согласен, у инвалида прекрасная спортивная форма и фигура что надо. Её всегда скрывает строгий наряд скромного интеллигентного препода, а сейчас видны тренированные сильные ноги и руки с красивым рисунком мускулов. Я разогреваюсь, делаю несколько упражнений на растяжку, сажусь на шпагат. Это привычная утренняя зарядка, и меня уже на иную орбиту выносит. Щитков сам надевает на меня пояс, проверяет страховку, щупает пульс и трогает лоб.       — Германия, всё норм? Помни, крыльев нет. Не рвись сильно. Будет трудно — спускайся, — он сам кладёт в мою руку контрольный конец верёвки, — все поймут, Гер.       — Хорошо! — восторг переполняет и бесит, что во мне сомневается человек, не раз разводящий руками от моих подвигов. — Артемий, только спину не крести! — я улыбаюсь, пусть всем станет спокойнее и теплее.       — С богом! — меня хлопают по плечу, и тут же между лопаток вонзается что-то колкое. Понять не могу что. Догадываюсь. Но времени анализировать нет.       Поднимаю руку и под тихий возглас кладу пальцы на первый нужный зацеп, ощупываю, привыкаю, вспоминаю. Никто мне, естественно, секундомер не включает, но один из судей-фанатиков — это точно сделает. Он всегда ищет сенсации, ибо блоггер-обозреватель и спортивный журналист.       Раз, два. Нога. И тут же вверх идёт вторая рука, и дальше останавливаться и сомневаться могут зрители, от которых я удаляюсь всё выше и выше. Запрокинуто лицо, напряжения нет, есть экстаз, он бродит в крови смесью эритроцитов с адреналином, а страховка просто ненужный атавизм, который меня удерживает от толчка и взлёта…       Не помню, как достиг высшей точки и дотронулся до сенсора. Снизу всё потонуло в крике, наверное, показал неплохое время. Радуюсь и плавно спускаюсь, не торопясь, толкаясь скальными туфлями в стенд. На земле меня тут же хватают руки. Много рук. Они обнимают, хлопают по плечам, снимают приспособы, напиток суют, в ухо целуют. Дядя Паша орёт, что хоть сейчас готов со мной пойти первым в связке, да фигня война, и вторым — рискнёт. Я головой качаю, на такое точно не решусь, хотя аж под ложечкой засосало от желания ощутить коленом и животом твёрдую скальную породу с прогретой солнцем поверхностью. Артемий что-то там вещает про седьмое чувство. Блоггер поздравляет всех с фантастически растущим количеством просмотров уже запущенного в прямой эфир ролика — всё на благо и процветание любимого клуба. На меня снова набрасываются, такое чувство, что обнимать было некого, а тут дорвались до бесплатного. Ярослав       Я молча смотрел, как это чудовище карабкается вверх. Не осталось сил даже на протесты и крики, и маты кончились, и полный пиздец. Безусловно — мужик. Горжусь, ценю, но… вот это, сука, НО — не дает мне покоя! Какого черта?! Кому что доказать хочет? Себе?! Так доказал уже, не сдался, молодец, всё прошёл. Или этим людям, которые завтра и не вспомнят? Только если убьёшься — один на один с собой останешься!       Меня в этот момент как оглушило, даже пошевелиться не мог. Спасибо шефу, сам страховал, от подъема не отходил ни на шаг и напряжён был похлеще, чем я.       Очнулся уже, когда это создание вниз спустилось, лыбится, хорошо ему. До тех пор пока не подхожу, схватив за плечи и отдёрнув от склона. Мог бы — засунул в багажник и отправил домой. Но я не могу. Во-первых, меня только что носом натыкали, что передо мной не дитё малое, а вполне себе личность, и с этим придётся мириться, хоть я и против. А во-вторых — УК против.       Руки убираю сразу, когда вместо положенного нервяка этот успокаивается, только озирается напряжённо. Чуешь, зараза белобрысая, как крылья за спиной горят?! Это я тут стою, весь не в себе!!!       — Славка, — тянет меня Артёмка в сторону, и вид у него болезненный, — сейчас что-то будет.       Пока моё чудо отряхивает руки и принимает поздравления, мы в два лица уставились на Вано, и подкинуло нас одновременно. Тут всё сразу: и ярость, и зависть, и отчаяние…       — Молодец, Герман, — Ванька хлопает Геру по плечу, приобнимая и сжимая сильнее, чем положено, Герман скривился, но слабость показывать не стал, — и не скажешь, что инвалид! — Теперь уже Артемий меня придерживал за шкварник, почти ласково. — Может даже когда-нибудь и по настоящему склону пройдёшься… — зацепил. Настолько глубоко, что лучше бы так не надо. Герман ухмыльнулся моей фирменной усмешкой, почти отзеркалил.       — Почему бы и нет? Хоть сейчас.       — Да брось, ещё поранишься, кто о тебе заботиться будет, ты же один… — второй тычок, снова прицельно. Знает, сука, куда бить.       — Зря так думаешь, — сохраняет маску невозмутимости, а меня за него трясёт и в пот бросает. Злится, как же он злится! Его бы сейчас в койку, и волю рукам дать, а этот в горы тащит. — Давай хоть сегодня. Я размялся, — он проводит рукой по плечам и спине Ваньки и иронично хмыкает, — тебе тоже не помешало бы, а то форму потерял, как бы не подвела.       Всё это время царит абсолютная тишина. Если не считать моего выдавленного шепотом «ебтвоюма-а-а-ать…»       — Я тоже участвую, — свой голос не узнал. Теперь та же реплика про мать пришлась сбоку от шефа. — А что? Возьмёте новичка, раз уж вы все такие нестандартные подобрались.       — Славка, убьёшься, — хрипит шеф и щипает меня за бок. От порыва чувств возвращаю ему тычок, потом вспоминаю, что вроде как на людях так делать нельзя, и виновато улыбаюсь.       — Не встревай! — хрипит Вано.       — Артемий, убери его, мне некогда возиться с новичками, — это уже мой мне мою грубость вернул. Сукан злопамятный! Герман       В конфликт ввинчивается самый уважаемый и непредвзятый человек на базе, председатель судейской комиссии, член Федерации скалолазания России. Он своим спокойным голосом всех активистов по углам раскидал и напомнил об ответственности и рисках. Думаю, не только мне стыдно стало: надо же как легко я повёлся на уловку Вани. Что с ним происходит? Неужели не только у него планы на клуб, что так форсирует события и напролом прёт? А с завхозом что не так? Кручу головой, едва не выдавая себя, зачем слепому осматриваться. И вот кажется мне, что чьи-то глаза следят за мной пытливо и неотрывно, при этом тревоги не ощущаю. Меня журналист блатует на интервью, тянет за плечи к столу судей. А соревнования продолжаются, и нашими ребятами штурмуются горные участки, какие кому под силу и под характер. Мне по-белому завидно, хочу с ними, а так — сижу за столом судей, и они вдохновенно комментируют, у меня пальцы шевелятся, вспоминая это волшебное ощущение камня… захват… и за шагом шаг… вверх… к небу… к яркому солнцу… за мечтой. Наверное, глупо и счастливо улыбаюсь, наслаждаясь ещё не спавшим напряжением гудящих мышц. Я три года не мог решиться на подъём, хотя тело не расслаблял, гонял до седьмого пота, сохраняя гибкость и растяжку. Собрал ладонью жар со лба, выдохнул, чуть сощурился, пытаясь опять сфокусироваться на ближайшем предмете — ручке на столе. Нет. Я слишком форсирую. Раньше и этих очертаний не имел, стены лбом сшибал. Сейчас могу идти без трости. Хочу, чтобы об этом узнал Он. Обрадуется. Точно. Как подросток. Надеюсь, что расскажу ему однажды, крепко прижав к себе. Моя наступит очередь заботиться и беречь сон. На секунду вернулся в прошлое и снова начал улыбаться. Я сегодня сделал новый шаг, чтобы начать жить ярко… Ярослав       Ни хера не получается успокоиться. Бегаю от Артемия, как от чумы бубонной. Чего надо? Чувствует, что я вздрючен, и пытается поговорить. А мне только искры не хватает, чтобы «коротнуть». Остановите землю, бля, я сойду, если ещё немного посмотрю на белобрысое чудовище, мозгами ёбнусь и весь мир полюблю. Он стал ещё ярче — как в грёбаных сказках, и самое главное — все на него смотрят, как улыбается, как лицо краем футболки вытирает, бесконтрольно и эротично обнажая светлый торс до сосков. И почему так корёжит Ваню этого, понимаю всем нутром, ведь раньше этот парень под ним… Пах потянуло… Сшибая каких-то пацанят, понёсся на склад в сотый раз, пересчитать сколько осталось «тех железных хреновин» и заодно нервы успокоить, хотя меня сейчас отвлечь способно только извержение нашей чёртовой горы.       Возвращаюсь через столовую, проглотив что-то, даже не почувствовав вкуса и запаха — так, плюхнулось в желудок и лежит камнем. На площадке уже сворачиваются даже самые безумные, уставшие до тёмных кругов под глазами. Артемий почему-то опять Вано за локоть держит, внушает что-то на взводе, то психует, сверкает глазами, в которых сейчас что-то совсем нехорошее бродит, в уксус уже превратилось и выжигает изнутри. Я торможу за их спинами. Если бы не был Иван таким козлом… Высокий, гибкий, тонкокостный хищник с резкими красивыми чертами лица, на бешеного горца похожий — стальной клинок, такой измучит, изрубит, снесёт напором. Но Герман — не раб плоти, как оказалось, ведь манил этот Ваня и не раз, наверное, за три года. Кстати, где фюрер? Отыскиваю знакомую фигуру, от которой моментально дыбом все волоски по телу. Невозмутимо болтает с молодняком у стенда, накладывая длинные пальцы по-всякому на зацепки, демонстрируя хваты — дать бы в эти пальцы… кое-что другое и быстрее. Со стороны, никаких отклонений в его состоянии не вижу, хотя взгляд всё ещё слегка расфокусирован и часто смотрит рассеянно. Ваня наконец-то выдирается от Щиткова:       — Да понял я! — взрыкивает раздражённо и пялит на себя пояс, обвешанный всевозможными приспособами. Как эти маньяки во всём разнообразии карабинов, верёвок и оттяжек, камалотов, закладок не путаются?! Они ж их на ощупь выхватывают — спайдермены, бля. Ваня резко оборачивается, невольно жду ядовитого плевка в лицо, ноздри тонкого прямого носа вздрагивают.       — Чего надо?       — Нет у тебя чего мне надо, и быть не может, — проворчал нехотя, но в руках псих удержал. Артемий через его плечо снова орёт.       — Внимательнее там!       Я уже вопросительно смотрю на шефа, уж больно у Ваньки состояние рабочее, как бы дров не наломал. Горец отмахивается и топает куда-то в задуманном направлении, ожесточённо сплёвывая под ноги.       — Куда вы его послали?       — Сам послался. Я бы, Славик, перепоручил с удовольствием. Да бараном упёрся. Он, конечно, один из лучших, но характер, как у Змея Горыныча. А на этих сборах совсем с катушек слетает.       — Что он делать собрался? — нехорошее предчувствие пинает ногой котлету в желудке.       — Заклады и крюки мастрячить по двум маршрутам для завтрашнего сложного подъема, ну и склон проверить — не повело ли основные плиты. Природа, знаешь ли, своими законами живёт.       Мысленно прокрутил в голове масштабность залёта клуба, если Вано накосячит, сглотнул и нацепил пояс.       — Куда? — мрачно интересуется Артемий, а у самого уже руки в кулаки сжимаются.       — Охранник я или где? Прогуляюсь — прослежу, сам же переживаешь.       — Подерётесь же…       — Не исключено, — мне даже неловко признаваться, как меня человек бесит.       Догоняю Ваню, с наслаждением толкая в спину, отчего мужик чуть вперёд носом не летит. Терпеливо и вполне заслуженно выслушиваю исторически неизвестные факты о моей матери, потом — где территориально он меня видел, в какой компании и позе… позы, кстати, три раза изобретательно менялись.       — Кончай истерить, горец! У тебя своя работа, у меня своя.       — Ты чего за мной следишь?       — А хоть бы и так! Ты себя со стороны видел?       Мы всё-таки набрасываемся друг на друга, только скрывшись из виду. Руки давно чешутся, да и я ему крови немало подпортил. Дерёмся с огоньком, не осторожничая, а срываясь по полной, силы на равных, разве что у меня удар тяжелее, а он более изворотливый. Из травм: мне по горлу прилетело неудачно, что теперь говорить только полушёпотом, а ему — в табло, нос не сломал, но поправил хорошенько, раскрасив рожу красным. Это его и притормозило, пока в себя приходил, дальше… я чувствовал, что опасность уже близко, и кровь стыла в жилах от одного его взгляда.       Потрёпанные доходим до отвесного, вылизанного ветрами склона, последняя плита даже кренится на нас. Гора ждёт своих героев-фанатиков.       Дальше кухня, всегда вызывающая у меня смесь озноба с восхищением. Этот народ ни хрена не боится, словно лазить по вертикали они начали раньше, чем ходить прямо. Движения Вано выверены, хоть и резки, пальцы на поясе словно не оттяжки выбирают, а нащупывают пистолет в кобуре. Ни грамма раздумий, только по-хозяйски окидывает взглядом скалу и, подцепив сумку с крючьями, лезет организовывать точки страховки, проверять имеющиеся, уже вбитые в трещины между камней, выщёлкивать играющие заклады. Я только смотрю, как он начинает удаляться, ловко двигаясь вверх. Что мне оставалось делать? За три месяца много чего усвоил, раз мог запросто снять растерявшегося со скалы — жаль покреститься не успел. Чуть дёргаю за верёвку.       — Какого надо? — орёт Ваня метров с пяти уже, и зрачки его как прикуриватели в авто. — Куда тебя несёт?       — Дополнительная проверка!       Отборный мат сыпется градом мне на башку, начинаю подъём. Честно говоря, на этой скале впервые, она для кмсников-виртуозов, а не для упёртых баранов. А дятел-каменщик всё долбит, и теперь вниз летят мелкие обломки породы, что и рот лишний раз не откроешь и глаза держишь долу, как отрок при крещении. Дополз до первого крюка, подёргал, стукнул молотком, швеллер «запел» — значит вбит на совесть, хоть и с психом. По вискам течёт пот, и сказать, что мне стрёмно — не сказать ничего. Боюсь, от слова «очень». До следующего крюка метра через три тянусь уже порядком нетрезвой рукой, в мыслях, как я буду мстить фюреру за себя любимого, висящего между небом и землёй с мокреющими от стекающего пота трусами.       — Слушай, — зову его в полный голос, чуть задрав голову. — А ты чего вообще от Германа хочешь, а? Нормальный, вроде, мужик…       — Знаю я, какой он мужик! — шипит похлеще кобры и шаркает об склон ногой, намеренно сыпя мне на голову камни. — Во всех подробностях знаю, — слышу сарказм и издёвку, с пошловатым привкусом, передёргивает неосознанно, но так, что обратно уже расслабиться не выходит, — строит только из себя не пойми что. Знал бы своё место, проблем бы не имел.       — Ты, что ли, его проблема?.. — выходит не менее доброжелательно. Ползти прекращаю, и так высоко — падать больно будет. Вспоминаю, что успел прищёлкнуться и закрепиться, но представьте себе падение мешка с костями на верёвке.       — Я — её решение. А вот ты мне конкретно мешаешь… — останавливается тоже и тянется к ремню. — Горы, Славик, опасная штука, никогда не знаешь что может произойти, — щёлкает карабином и вынимает нож, а я удар сердца пропускаю. — Теперь всё будет проще. Герман сам ко мне придёт, когда идти будет больше некуда. Ну, а я уж по доброте душевной обогрею. Тебя только жалко, молодой совсем, мог бы жить и жить… Кстати, чтобы немного утешить, скажу: это любимая гора Германии и самый памятный склон. Он его только на нижней страховке одолел, а потом в аварию попал.       Говоря всё это, Ваня ловко, как кошак, залезает на каменный козырёк, сидя на кортах, пристально смотрит на меня, медленно водя лезвием по верёвке, перетирая, а не рассекая, чтобы следы замести. Мне бы зажмуриться и проснуться, так нет же реал, мать его: вжался в скалу, руками нащупав два удобных камня, ногой в аккурат попал на закладку, старую, хорошую, специально для отдыха задуманную. Кто её вбил? По какому велению небес? Мимо змеёй шуршат вниз останки верёвки. Ваня злобно ухмыляется: понимает, что руки у меня не железные, и упасть — дело времени. Только эта падла не в курсе, что жить я планирую ещё лет шестьдесят и помереть в собственном доме, на минуту пережив одного потрясного старикана, сжимая рукой его зад. И гор, блядь, вокруг моего дома в радиусе сто километров не будет!