горчица

      Анисимов подробности из упрямого друга выпытать пытался, пока они оба в ожидании волнительном оказались ко двору Лукашева привязаны. В ночи осенней, когда фонари только в спину дышат светом своим жёлтым, прожекторами выжигая рваные пятна на одежде, на обуви и лицах, заостряя черты, хочется говорить о жизни, а не.. — Вот понимаешь, — в моменты бессилия перед судьбой, люди легко впадают в суеверие, и Макс взгляд отводит в сторону, прогоняя соображения о каком-то чуваке свыше, который так развлекается с ними, — мы с Софой только вот о Никите вспоминали сидели, пока ты не позвонил. Пальцами непослушными пачку сигарет своих обводит и голову в плечи вжимает, когда осень порывами ветра напоминает ему о том, что стоит уже одеваться теплее. Максим всматривается в даль, за детскую площадку, словно Никита сейчас появится оттуда, хотя знает прекрасно, что парень будет у дома своего в лучшем случае лишь минут через двадцать. Сказал, от родителей её едет. Из, сука, морга. — Это пиздец, я даже думать об этом не хочу, — Серёжа от темы этой отмахивается изо всех сил, потому что знает не больше Максима и переживает не меньше, а Анисимов только и делает, что поленья в костер смертоносный словами своими подкидывает. Наивно полагает, что успокаивается таким образом, от хвороста лишних эмоций избавляясь. Огонь костра этого неприятный. Он плотью жженой пахнет, Трущев рукавом куртки нос прикрывает и кашляет глухо, качая головой. — Да как её угораздило.. Серёжа ладонь поднимает, жестом Макса к молчанию призывая: — Никита ругался в трубку громко сначала, долго. Я думал, прикалывается, а потом как отрезал: Аня умерла. На работе. Ночью. Прилегла там на диване, и всё, блять, утром только обнаружили. Приступы-хуистопы, я не ебу вообще, — паузу делает, вздыхает судорожно и голову откидывает назад. — Они вместе со школы, Никиту сейчас оставлять нельзя, я бы.. нахуй,— на хрип переходит и глаза закрывает, рваным движением руки приставляя к губам своим вейп-аппарат. Как астматик лекарство. А Максим сердце своё от падения спасти не успевает. Замирает весь, новости впитывая. Он выражение это «сердце упало» вспоминал нечасто, а если и вспоминал, то точно по каким-нибудь ерундовым причинам. Отказывался знакомиться с чувством потери напрямую, по-привычке приукрашивая и драматизируя те крупицы боли, которыми его щедро одаривала жизнь. Максим думал, что за свои двадцать с хуем лет его не способно что-то действительно покоробить, а сердце его – ухнуть вниз. Но сегодня ему буквально пришлось ощутить то, как орган его внутри бьется о ребра в последнем издыхании и разбивается в ступнях. До боли физической. У Свободы сегодня реально «упало сердце». Дважды. — Так, подожди, я не понял, — Макс действительно не понял, не осознал, не поверил, напрягся весь, пальцами вжался в край лавочки, заставляя древесину под собой, разбухшую от дождей осенних, кусками терять отваливающуюся краску, — в смысле "они со школы вместе"? — В прямом, Свобода, блять, — строго проговаривает Сергей, пяткой приминая опустившийся на землю кленовый лист. Он локти опускает на свои колени и нарочно смотрит только под ноги, не поднимая взгляд на товарища. — Твою ж мать... Слова волшебные «со школы» Серёже дают две минуты покоя, которые тот тратит на пару хорошеньких затяжек густым паром, пока до Анисимова доходит, насколько школа от их сегодняшних дней далеко. Его то отношения продолжительные самые – это вот эти, с Олесей, что по швам трещат уже на третий год, они в сравнение с Никитиными не идут вообще. Вообще. — ТВОЮ Ж МАТЬ! — Максим с места своего вскакивает и руками разводит, не в силах эмоций своих больше сдерживать. Он за минуты молчания чертового фарш из всей полученной информации такой провернул, что держать его в себе больше сил никаких нет - кровью протечет. Со злостью носком пинает лавку старую, пока Сергей даже плечом не ведёт – он в себе весь. Сейчас или всегда, Максим и не замечал раньше, ни к чему было. Ладони в кулаки лишь сжимает от бессилия и голову поднимает к окнам квартиры Лукашева, где свет не горит. — Ты сейчас всех здесь перебудишь, — Трущев выдыхает устало только, будто не происходит ничего необычного, — вон как его. — Кого? — Свобода переключается стремительно, как по щелчку пальцев. Ладонями перестаёт терзать растрепанные волосы и ответа ждёт взволнованно. — Его вон, — мужчина терпеливо в сторону подъезда кивает, где что-то в движение приходит. То, что Максим сначала за пятно света принял, собакой оказывается, что в клубок свернулась у крыльца холодного. Пес уши настороженно навострил, в сторону людей глядя. И парень усмехается невесело, стыдливо даже, когда с животным уставшим взглядом пересекается. Он выдыхает почти свободно, нервы свои в спокойствие приводя и ладони свои пустые собаке демонстрирует, губами причмокивает, к себе подзывая. А пес недоверчиво в сторону его косится, и только после третьего истеричного «иди сюда», все-таки поднимается на лапы, демонстрируя во всей красе свою острую фигуру. — Какой ты худой, братан, — Максим садится обратно на лавку и вперед наклоняется, ладонь протягивая бродячему псу на знакомство. Ждет некоторое время, пока собака обнюхает его и только потом позволяет себе к ней прикоснуться, когда уши уже пес к голове прижал. Накрывает ладонью голову бродячей собаки, что ластиться начала благодарно на внимание, ей человеком оказанное. Гладит пальцем большим её по шерсти под тихий неверящий скулеж. Этот «комок», свернувшись, под светом фонарного столба у подъезда, незаметно пристроился среди кучи прибитых ветром листьев, еще не убранных бдящим дворником. Утром их не будет. Ни листьев, ни собаки, ни Максима с Сергеем. И Ани не будет. Второй рукой парень трет свой нос, а затем и её опускает на голову собачью, щедро почесывая животное за ухом. Дворняга аккуратная, с глазами большими черными, что, как угли, выделяются на светлой короткой шерсти, она хвостом увесистым виляет, пыль в воздух с земли поднимая. — Соба, — Анисимов без страха морду вытянутую собачью пальцами обхватывает в кольцо, в глаза ей смотрит, словно прочитать в них можно что-то, кроме желания наесться, согреться и дом обрести. Чертовски знакомые чувства, хоть хвост фантомный поджимай. Нажимает пальцем на нос собачий под пристальным внимательным взглядом Трущева, что пар электронных сигарет беспрерывно пускает уже минут десять. — С мокрым носом. — Здоровая, значит. Максим взгляд поднимает вопросительный. — Ну собака твоя, — поясняет Серёжа вещи очевидные. — Нос мокрый, не болеет. — Эта то и не болеет, — Анисимов снова до носа влажного пальцами своими дотрагивается, а потом вытирает их о штанины джинс, с лавочки поднимаясь. — Сосиску может тебе купить пойти, а? Собака? Он рад был отвлечься, у него истерика словно на второй план ушла, впитавшись в бьющийся в виски пульс ускоренный. Жарко нестерпимо в ночи зябкой стало, и парень куртку свою, и без этого не греющую, расстегивает, шагами уверенными в сторону ближайшего продуктового направляясь. — Ты серьезно чтоли? — с опозданием долетает до него, и Свобода только усмехается, ощущая, как бок собачий наваливается на его ногу.

***

      В магазине алкоголь, который Макс Лукашеву взять дополнительно собирался, продавать отказались, строго указывая на закон о запрете продажи спиртного после одиннадцати часов ночи. Кассир пригрозила парню охраной, когда тот уже начал распаляться о том, что покупка эта необходима и «побудьте человеком, тут такое горе случилось». Его выпустили на улицу только с новой пачкой сигарет в одной руке и пачкой сосисок - в другой. Собаки жёлтой у дверей уже не было, также, как и не было у парня никакой сумки, поэтому к Трущеву он вернулся с трофеями и с ещё более скверным настроением, чем было до этого. Мужчина к тому моменту уже спрятал электронную сигарету в один из своих многочисленных карманов и глядел куда-то в землю, вытянув перед собой ноги. Он давно уже накинул себе на голову чёрный капюшон, все более начиная походить на какого-то подавленного осенней хандрой бандита, а не на себя самого. — Будешь? — Макс рядом садится и руку с сосисками поднимает, другу их предлагая, и Серёжа лишь в усы свои усмехается, многословно глаза скосив к носу. Анисимов почти слышит его фирменное «конченый» и плечами пожимает, зубами упаковку сигарет разрывая. Без собаки атмосфера ожидания новостей становится ещё более нетерпимой, а покупка неожиданная раздражать начинает. Максим закуривает новую сигарету и горбит спину, предательски шурша долбанными никому не нужными сосисками. — Ты сам как пес, — Серёжа говорит ласково, с прищуром обводит друга взглядом и мимолетно касается его локтя, пока Макс не стряхивает с себя его ладонь и не кашляет дымом, огрызаясь. — Спасибо, что хоть не как обезьяна, — огрызается Свобода. — Мась. Анисимов губы поджимает и в сторону отворачивается, потому что фары автомобильные ему прямо в лицо светят, мешая курить. Пассажиром подъехавшего такси оказывается Никита, и Сергей первый с лавки встаёт. Лукашев из салона автомобиля почти вываливается, говорит о чем-то с водителем неприлично низким голосом и дверь захлопывает не за собой, а за девчонкой мелкой, что вслед за ним на улицу выпрыгивает. Она с ноги на ногу переступает и ладони держит у лица, от парня ни на шаг не отходя. Как назло спиной постоянно к ребятам находится, и Анисимов недоверчиво в силуэт её незнакомый взглядывается, особо не торопясь идти к другу навстречу. Только когда все трое подходят к домофону, Максим выбрасывает сигарету мимо мусорной урны и, взяв с собой сосиски, поднимается следом.

***

      На Никите лица нет. Он сидит в компьютерном кресле бледный, как будто сам покойник. Смотрит в сторону кровати рядом с собой и молчит. Максим ремень свой нервно дергает, ногтями ковыряя начинающую стираться на нём чёрную надпись «свобода», Трущев - окно приоткрывает, чтобы хоть как-то дышалось им легче, а девушка, которую, вроде как, Кристиной звать, сидит подле Никиты на табурете нелепом и за колено его держится. Вцепилась так в него, всё внимание к себе привлекая, подбородок вниз опустила, голову в плечи вжала и никак своего присутствия не объяснила. Максим первый не выдерживает: на Серёжу смотрит с недоверием, на незнакомку кивая и вздрагивает, когда Никита, наконец, находит в себе силы заговорить. — Да я сразу понял, что что-то неладное будет, не хотел её на работу отпускать, — Лукашев у губ ладонь свою держит, заставляя Анисимова слух напрягать изо всех сил. — Последнее сообщение от неё в пять утра было, а потом мне в семь с работы позвонили, — у него голос ровный мертвенно. Кристина голову поднимает, сжимая мужское колено, кивает несмело и, плечи напрягая, снова опускает взгляд. — Я пришёл, и она там на диване лежит. Дотрагиваюсь до неё, — Никита руку резко вскидывает, и девчонка боязливо от него отстраняется, — холодная. Такая холодная, бледная, я все понять не мог: спит же! Ну спит! Лукашев безжизненный на Кристину взгляд переводит, вновь руки опуская: — А она уже пятнами пошла. Открытая форточка кажется лишней, потому что мурашки, Максим уверен, парализовали не только его тело. Ворохом ненужных пустых мыслей в голове слова какой-никакой поддержки взлетают, но выпускать их наружу не пытается никто: у Никиты глаза блестят и бархат его голоса дрожит наждачкой. Они снова молчат. То, как тяжело Никите даётся каждое предложение, холодит Максиму кожу. Он взгляд тупит в пол и отпускает ремень несчастный, судорожно вдыхая прохладный воздух, когда Лукашев бросает что-то о том, как на постели не заправленной ещё утром вчера они с Аней лежали живые и вместе. Чувствовать себя мародером чужой разрушившийся жизни Анисимову не нравилось абсолютно. Ковыряться в обломках души своего друга, всё больше выискивая новые факты, с каждой секундой становилось всё невыносимее. Самое ценное и так уже уйдёт в могилу. — Пиздец нахуй, — тихо выдыхает Свобода, когда незнакомка накрывает своей ладонью ладонь Никиты. С места встаёт, быстрыми шагами направляясь вон из квартиры, в подъезд, покурить. Жестом друзьям объясняет свой побег, и приходит в себя только за дверью входной на площадке лестничной, где лампа блёклая потухнуть уже собирается со дня на день. Их Аня приучила курить за пределами этой квартиры. Милая-милая Аня.. Приходится зажмуриться и плечи ссутулить, чтобы дрожь в теле под контроль свой взять. Он два глубоких вдоха делает и сигарету зажигает с третьей попытки, затылком прикладываясь к холодной подъездной стене. — Воздух меняешь... — На сигареты, да, — Максим Трущеву, что курить сигареты настоящие зарекся месяца два назад, пачку с зажигалкой протягивает, и мужчина принимает их без слов, за долгое время затягиваясь табаком, а не его ароматом с мизерной долей никотина. — Что это с ним за Матильда недоделанная? — выждав пару долгих затяжек, задаёт назревший вопрос Анисимов, тушит свой бычок о лестничные перила и бросает его в жестяную банку из-под кофе, являющуюся пепельницей и вставленную между тонких прутьев. Серёжа на парня косится с упрёком и вперёд проходит, локти опуская на перила. — А я то думаю, че ты возишься, — нарочно затяжку ещё одну делает, если не смакуя сигарету, то точно растягивая момент свободы от той удушающей атмосферы, которая холодом ползёт из открытой квартиры. Максим хмурит брови и требовательно выкидывает руку вперёд, собираясь забрать своё добро. — Да Анькина подружка по работе, ты поэтому её не знаешь, — мужчина возвращает вещи Максиму, чей взгляд мягче от этого сообщения не становится. — Это я её обнаружила. Виновница разговора сама себя выдаёт, заставляя обоих оглянуться в свою сторону. Она в дверях застывает, к компании курящих присоединиться собираясь. Максим негодующе обводит её взглядом, пряча зажигалку с пачкой в свои карманы, сжимая в них ладони в кулаки. Внезапным вторжением в их компанию раздражается: — Ты нахуй его одного там оставила? — бросает грубо, шаг к квартире делая. Не скрывая эмоций своих, Максим плечом девушку отталкивает, в квартиру к Никите сбегая обратно. Говорить о третьем, когда он слышит - неприятно. Сергей капюшон с головы сбрасывает и на девушку смотрит с видом извиняющимся: — Ты на него внимания не обращай. — Не буду.

***

      — Ты домой сейчас собираешься? — Трущев плечом облокачивается на дверной проем, когда Максим, стоя у холодильника, решает запихнуть туда свои сосиски. Анисимов, изучая содержимое холодного ящика, лишь качает головой: пироги с недавних поминок бабушки Никиты всё ещё ютятся на полках. К страху большому такие яства только умножатся. Хочется фыркать - смертью пахнет буквально даже на кухне. — Ну на такси щас, блять, придётся, да, — парень захлопывает дверцу и руки вытирает о ближайшее найденное полотенце, собираясь достать телефон из заднего кармана. — Тут такое дело... — Ну? — Проводи Крис до дома. Макс выразительно выгибает бровь и встаёт в закрытую позу, блокируя телефон: — Крис? — Ну Кристину, — Трущев ладонью обводит свой лоб и, по нему видно, терпение своё уже теряет. — А ты? — Я останусь с Никитосом сегодня ночью, — мужчина к плите подходит, чайник оглядывает на количество воды и конфорку включает. — Она в десяти минутах ходьбы тут живет, девчонку одну чтоли отпустим? Ответа от Максима нет долго. Он руки на груди только сильнее скрещивает и в окно смотрит внимательно, будто бы там, кроме ночной темноты, возможно что-то разглядеть. — Хорошо. — Что? — Хорошо, пусть собирается. Я ждать не буду.

***

      У девчонки каблуки высокие, а выше она не становится. Семенит за парнем торопливо, ночную тишину разрушая звуком шажков своих мелких. Не поспевает за ним, и не говорит ничего, не жалуется. Максим рад стараться, он под ноги смотрит угрюмо, карманы кулаками оттягивая и думать даже не хочет о том, что поступает некрасиво: ему сказали проводить - он провожает. Как он это сделает с девчонкой, которую видит в первый и в последний раз - глубоко похрену. Быть связанным с человеком исключительно чьей-то смертью ему не хочется. Даже на столь короткое время. Кристина в пальто чёрное драповое запахивается сильнее, проглатывая в горле ком намёка на обиду. Они пытались заговорить друг с другом, как только вышли из подъезда. Вот только хуево, когда единственная общая тема с человеком - это блядская смерть третьего. Анисимов через два двора останавливается неожиданно, когда они на дорогу выходят, у отвратительно оранжевого круглосуточного Дикси, плечом столкновение с девчонкой принимает равнодушно и вздыхает, к ней лицом поворачиваясь. — Ты через те три дома живёшь? — на его вопрос Кристина лишь спину выпрямляет, маскируя дыхание тяжёлое от темпа быстрого и кивает головой. — Тогда привал, — пожимает плечами Максим, доставая черт знает какую за сегодня по счёту сигарету и вставая под горчичные лучи вывески, что с серым асфальтом смешиваясь, в грязь превращаются. Ему глаза хочется тереть с остервенением, потому что день этот уже под веками столько царапающего оранжевого песка оставил, что его ничем не вымыть: ни сном, ни водой проточной, ни слезами. Руки, пропахшие дымом сигаретным, только сильнее слизистую раздражают, и парень глаза слезящиеся закрывает на некоторое время, чтобы, открыв их, обнаружить, что Кристины перед ним нет. Только и успевая, что вздох судорожный сделать, Свобода девчонку по правую от себя руку находит. Та на корточках у перил сидит пятном темным. Выкинув последний окурок, Максим делает к ней шаг. — Ещё одна соба, — удивлённо вырывается у него, когда из-за спины Кристины видно становится золотистую собаку, привязанную на жёлтом поводке к металлическим перилам. — Кокер-спаниель, — поясняет Кошелева, без страха протягивая к чужой собаке руки, в которые та тут же прячет свой нос. — Красивый, — не в силах сдержать свою любовь к четвероногим, Макс рядом с Кристиной садится, охотно кладя ладонь свою на собачью голову. Животное закрывает глаза и с удовольствием принимает ласку от двух незнакомцев, позволяя чесать себя за длинными ушами. Морду вниз опускает, и парень любопытство даже не пресекает своё - исследует второй собачий нос. — Сухой, — констатирует он факт, и Кристина руки свои к себе притягивает, поднимаясь обратно на ноги. — Болеет наверное малыш. Ухоженный пес взглядом грустным на девушку смотрит, пока Максим сидит с ним рядом, не переставая животное гладить осторожно. Сидит он до тех пор, пока хозяин, дедушка пожилой совсем, из магазина не выходит и с собакой жёлтой не скрывается за поворотом. Домашняя собака. Бродячая собака. Анисимов снова вытирает ладони о свои штаны и с места своего поднимается. А Кристина стоит чуть поодаль, съёжившись и не двигаясь почти. — Замёрзла? — шаг к ней и тишина в ответ. — Устала? — у него телефон пришедшим сообщением вибрирует в кармане. — Детка, эй, — она реагирует, вздрагивает тут же и на парня оглядывается, торопливо слезы, на лице блестящие, вытирая ладонями. — Ты чего? — он ладони хочет ей на плечи опустить, но Кошелева уворачивается резво, головой истерически качает и просит, выдавливает из себя просьбу до дома провести скорее. Жар вины Максима опаляет, и он стоит рядом только, наблюдая за тем, как девочку юную слезы прошибают. Стоит и сам сдерживается едва ли, чтобы на дно с ней вместе не пойти. В чем дело догадывается и с места своего срывается, когда голос женский дрожащий имя подруги покойной называет. Кристину за плечи осторожно к себе притягивает, позволяя девушке дать волю слезам своим. А она дрожит вся и глаза ладонями накрывает только, оказавшись к груди крепкой прижатой. Шепчет что-то о страхе перед смертью, о морге, о скорых и родителях, пока Максим смотрит в темноту двора московского, дыша ароматом чужих девичьих волос. Она в себя приходит только тогда, когда замерзает. Анисимов чисто на автомате её локти успокаивающими движениями поглаживает и подбородком в макушку упирается молча, каждый вдох впитывая. Потому что ему также страшно. Потому что в голове не укладывается. Потому что Аня, вечно улыбчивая Аня, останется у него в памяти живой, а девочка эта подругу свою навсегда мертвой запомнит. Ком сглатывает с Кристиной одновременно, когда та отстраняется неловко. Она головой парню кивает благодарно и сама себя за плечи обнимает. — Какие у тебя пуговицы смешные, — Анисимов девчонку под локоть ловит, когда та оступается, — жёлтые. Кошелева усмехается, от слез своих отвлекаясь, возражает: — Золотые. Свобода, губы поджимая, касается одного из светлых «дисков» на чёрном пальто и улыбается упрямо: — Жёлтые.

***

      В доме о начавшемся хорошо вечере напоминают только белоснежные кроссовки Авазашвили, и парень чудом не спотыкается через них, пьяным себя ощущая от усталости. Он в дом проходит, свет не включая и ароматы пряные игнорируя совсем. Девчонок своих, новостью взволнованных, оставил тут, теперь с каждым шагом ощущая укол неприятной недосказанности. Проходит как можно тише мимо зала, где, должно быть, Софа уже спит давно и в ванной запирается, где свет, белоснежный слишком, в глаза новую порцию песка вбрасывает. Максим руки до локтя с мылом намывает с остервенением, потому что они духами Кристиниными стойкими пахнут. Цветами какими-то, должно быть, почти не сладкими. Только духи её эти для него оказываются не с нотками жасмина или розы, а с нотами слез и смерти. Он на отражение своё в зеркале смотрит, взглядом проходит по губам мокрым, по каплям, что собираются на подбородке, блестят на аккуратной щетине. В глаза собственные всматривается, пытаясь сам в себе спокойствие найти. То самое, былое. Тот штиль, что был когда-то соседом душевным. Пальцами раковину холодную сжимает, позволяя воде литься тонкой струйкой из не до конца закрытого крана. Дышит грузно, устало. Уяснить пытается всё пережитое за сегодня. Губы кусает обветренные, кожу сдирая. И смотрит. Долго. Он смотрит также на девушку в своей постели. Штиль свой, давно утерянный, в её сне найти пытается. Не тот смертельный, в котором корабли гибнут, а такой, чтобы без страха можно было босыми ногами в воду войти на галечном пляже. Чтобы нечему было с ног сбивать и грубо толкать увесистыми булыжниками в незащищенные кости. Максим дверь за собой закрывает осторожно и рядом ложится, нависая над хорошо изученной женской фигурой. Ладонью прохладной ведет по её линии талии, носом зарывается в теплые медные волосы, пахнущие медом и корицей. Ловит её сонный вздох губами своими и пальцами продолжает вверх подниматься, захватывая края её пижамной майки. Усмехается тихо в её скулы, когда девушка ворочаться начинает, целует в уголок губ. Греется. Живым её теплом греется. Он движения ладоней под её грудью прекращает, невесомыми прикосновения угадывая две озорные родинки под левой. Живые. Ему скулить хочется в её шею и плечи от мысли о том, что на месте Ани могла бы быть Леся. Он сжимает девушку свою в объятиях крепких, не церемонясь с её сном. За каждое грубое слово своё поцелуями нежными извиняется, потому что неважной становится мелочь подобная, когда любимый твой человек рядом. Невредимый, здоровый, теплый. Девчонка смеется только почти беззвучно, руками его своими обхватывает, поцелуи принимает без возражений и тепло своё мурашками прикосновений позволяет ему забирать. Она его по спине гладит и к себе прижимает. — Люблю тебя.