Грёзы

Говорят, что в начале был чёрный цвет, белый будет лежать в конце. Вот вглядись в мой порывистый силуэт — свет ломается на лице. Что увидишь: лазурь всех морей синей, золочёную желтизну? Сосчитав все шипы на моей спине, не дай истине улизнуть. У багряных драконов огонь в груди, крылья-угли жгут небеса. Ни один лёд жар дикий не победит, их словами не описать. Для таких, гневно-медных, забава есть — красть принцесс, что острей мечей. Ведь пожар распаляет не нежность — месть — из затлевших едва свечей. Есть у синих драконов хрусталь хребта и ажурные плавники. Они песни ночами поют китам, корабли дробят на куски. Плачут зимним прибоем, волной горчат. Им дороже сокровищ всех девы с пеной солёною на плечах, девы в каплях воды, их смех. Отражаются солнца осколки в них, колокольцем их глас звенит. Синь заплещется — руку лишь протяни — очарует и в миг пленит. Есть драконы желтей, чем гелиодор, с гребнем лезвий, цитрином глаз. Такой бросит на что-то голодный взор — заберёт и ввек не отдаст. Изломает, изрежет, испив до дна, разотрёт оболочку в пыль. И про них тебе лучше совсем не знать, чтоб из сказки не вышла быль. Есть конечно другие — как снег белы с сердцем нежным, как молоко. Не сжигают селения до золы и не губят в шторм моряков. Их принцессы эфирные, как рассвет с синевою наивной глаз. Есть, конечно, и чёрный жестокий цвет, о котором молчат средь нас. Есть зелёный, лиловый, какой найдёшь. Пожелаешь — увидишь свой. У меня сто клыков (каждый — будто нож), гребень гладкий и золотой. Плавники над висками, багрянец век и полосок чернильных сонм. Подойди ко мне, глупенький человек, рассмотри же со всех сторон. Будешь гневен — и алым зальётся бок, будешь весел — вскипит лазурь. Алчный золото видит с хвоста до ног, а жестокий — мрак южных бурь. Только в белый не красилась чешуя. Впрочем, скуп на него весь свет. Жаль, что как не пытаюсь, не вижу я мой прозрачный, но верный цвет.