Прощай, и если навсегда...

- Кальдмеер, вам не следует возвращаться! Слышите? Эта тихая, с несвойственной для Вальдеса серьезностью произнесенная фраза повисла в воздухе натянутой струной, так и оставшись без ответа. Что Олаф мог сказать? Талигойский адмирал, верно, и сам знал, что его отчаянное, по природе своей почти непростительное предостережение нельзя воспринять всерьез, и все-таки… не промолчал. Смелость… Абсурдная, неподдельная, подчас совершенно бесполезная – тот самый, редкий тип смелости, когда твой враг, твой страх и твое препятствие – лишь ты сам, но видит Создатель, победить такой страх практически невозможно. Верно, не один Кальдмеер знал это – он видел, почти ощущал, как помрачнели в то мгновенье лица всех находившихся в кабинете герцога Ноймаринен. Все они многое видели, многое понимали, и Вальдес, признавший вдруг свою слабость, понимая всю бесполезность этого и все же не остановившись, всколыхнул в них их собственную, застарелую горечь. Не мог не всколыхнуть, ведь у каждого из них был свой страх, своя, так и не признанная слабость... Олаф даже замирает на мгновенье, прекращая мерить шагами полутемную комнату, выделяя эту мысль, концентрируясь на ней. Слабость… Хотя как же хотелось назвать ее иначе, эту невозможную, труднообъяснимую близость, возникшую между ними, командующими двух флотов, столкнувшихся на северном море. Каким образом они, лишь за несколько месяцев, коротая холодные вечера за отрывистыми беседами и никогда не пытаясь даже изобразить доверия, так приросли друг к другу? Они, два, пусть невольных, но врага, хотя этого врага он понимал яснее, чем лучшего из друзей… Удивительный абсурд, но лишь на первый взгляд. Олафа до того крайне редко посещало состояние, когда по простому жесту, по особенному наклону головы знаешь, что скажет собеседник, и, главное, чего не скажет. С Вальдесом же… порой, чтобы ответить на вопрос хватало одного взгляда, и для них обоих это успело стать естественным. А взгляд у Ротгера был… горячим, почти физически ощутимо. Порой обволакивающе-теплым, точно ленивое закатное солнце, порой почти обжигающим, когда злость или азарт вспыхивали в темных глазах отблесками резвого пламени, но чаще в них плясали лукавые, веселые искорки. Иногда, и, к неудовольствию Кальдмеера уже не столь редко, он ловил себя на том, что попросту любуется, подолгу смотря в глаза Вальдеса, а тот не отводил взгляда, и лицо его принимало странное, едва уловимое выражение, попытки понять которое приводили Олафа в тупик. Насмешливое любопытство? Ожидание чего-то невозможного? Желание?.. Нет! Даже такой безумец как Вальдес не способен желать его, мужчину, своего врага, пленника, лишь по прихоти судьбы не погибшего с собственным флотом… Мысль эта, раньше приносившая смутное облегчение, теперь вызывает лишь горькую усмешку. Конечно, в Дриксен побежденного адмирала не ждет ничего кроме суда и, скорее всего, казни, да и терять ему после разгрома и гибели товарищей уже нечего, но… Что-то, что он мог обрести здесь, вдали от дома, среди чужих гор, чужих жизней и идей, поддавшись, только раз поддавшись тому что шевелится под ребрами, не давало покоя. Что-то, что звало его из глубины темных глаз Вальдеса, что висело в полутьме низкой, дребезжащей нотой, что являлось пару раз ночами, тихим и путаным шепотом прося позволить себе, только позволить… Кальдмеер решительно обрывает эти опасные размышления. Сейчас думать об этом уже поздно, вечер лениво переползет в ночь, ночь неумолимо уступит свои права утру, а днем его здесь уже не будет. Он покинет эти, пусть неожиданно гостеприимные, но все же враждебные земли, покинет, скорее всего, навсегда. Жаль лишь одного – вряд ли они с Вальдесом позволят себе такую роскошь как прощание… - Кальдмеер, откройте!.. – требовательно раздается из-за двери после легкого стука. Олаф усмехается. Что ж, Ротгер не боится собственной слабости, и он сейчас почти благодарен ему за это. - Вы не должны уезжать – с порога начинает Вальдес, и Кальдмееру становится не по себе от того, насколько тот… встревожен. Просьба – теперь Олаф почти уверен, это именно она – совершенно невыполнима, и все же… - Это мой долг. – зачем-то произносит он, и, не желая искать спасения за избитой, хоть и верной фразой, добавляет – У меня нет выбора, Ротгер… Вальдес кивает, безусловно понимая, но в глазах его мелькает на мгновение яростный, непокорный огонек, а после их застилает нежданная, неприкрытая боль. - Вы умрете, вы ведь знаете это? – голос Вальдеса звучит глухо и подчеркнуто холодно. - Никто не знает наверняка… - Я знаю. Эта уверенность не вызывает сомнений, и Олафу на мгновение становится жутко. Впрочем, вероятность и правда очень велика, и знаменитое чутье Бешеного здесь не играет роли... - Допустим. – соглашается Кальдмеер, - Но это не имеет значения. И для вас, Вальдес, не должно иметь в первую очередь… Эти горькие слова он произносит мягко, но Вальдес болезненно улыбается. Его открытость чем-то пугает, но Олаф все же продолжает свой выпад. - Вы ведь сами говорили – мы были и останемся врагами, и это совершенно верно… Так почему вы так скорбите о возможной смерти вашего врага? Дурацкий вопрос, ответу на который лучше бы вовсе не звучать… но терять уже нечего. И Вальдес, судя по взгляду, тоже понимает это. - Вы правда не понимаете? – произносит он насмешливо, и вдруг резко приближается, замирая на расстоянии шага. – Даже не догадываетесь?.. Олаф замирает тоже, теряясь под потемневшим взглядом, отлично, разумеется,понимая и догадываясь, так к чему… Ротгер вдруг обхватывает его лицо ладонями и целует торопливо и жадно, через пару мгновений отстраняясь, так и не дождавшись ответа. Кальдмеер не в силах разорвать оцепенения, сковавшего его тело с первым прикосновением чужих губ, и во взгляде его потрясение мешается с недоверием. Никто не произносит ни слова. Рот Вальдеса кривится в невеселой усмешке, и вице-адмирал вихрем вылетает из комнаты, чуть слышно хлопает дверь… Олаф касается отчего-то подрагивающими пальцами сжатых губ, все еще чувствуя на них, точно пылающий отпечаток, отчаянный поцелуй Вальдеса – клеймо их общей слабости... *** Ночную тишину проламывает скрип двери. Тихий и вкрадчивый, но его оказывается достаточно, чтобы выдернуть Олафа из пучины липкого и путаного сна и заставить насторожиться. Кальдмеер на мгновенье открывает и тут же вновь прикрывает глаза, сдерживает дыхание, не позволяя обнаружить свое пробуждение. Звук шагов, легких и осторожных, едва уловимо проскальзывает от двери к изголовью кровати, выдавая местонахождение ночного гостя. Вот шаги прекратились. Тишина… Мерное, спокойное дыхание. Человек, столь непринужденно нарушивший ночной покой адмирала, не волнуется и никуда не спешит. Олаф почти чувствует его взгляд – дуновение теплого южного ветра… - Это ваше прощание, Вальдес? Холодные глаза встречают по-прежнему лукавую улыбку. Вальдес коротким жестом отбрасывает волосы с лица и опускается прямо на пол возле кровати, подтянув колени к груди. Хорошая, как нельзя лучше подходящая сейчас стратегия - забыть о прошлых ошибках и попытаться снова, точно ничего не было... - Не хотел вас будить… - нарочито-виноватым голосом произносит он, обращаясь, судя по направлению взгляда, к черным прутьям каминной решетки. Кальдмеер лишь качает головой. Говорят, вице-адмирал Вальдес станет смеяться и в Закате, вот только не всякую боль скроешь за спасительной иронией. Не от того, кто эту боль понимает и… разделяет. - И долго вы планируете здесь просидеть? – интересуется Олаф, садясь на постели и изучая гордый затылок собеседника. – До рассвета? - Если позволите. Я, кажется, уже достаточно злоупотребил своим положением… - Вальдес вновь усмехается, и взгляд его блуждает по полутемной комнате, избегая лишь его, Олафа Кальдмеера. И это не страх или неуважение, это… бегство. - Тогда говорите, Ротгер. – слова холодны, но голос вот-вот подведет его… - Вы ведь хотели что-то еще сказать? - Я уже все сказал, своего решения вы не измените... – усмешка Ротгера отдает горечью и солью, точно второпях надетая маска вдруг слетела, и теперь за золоченым фарфором не скроешь настоящего. А Вальдес ведь и вправду сорвал тогда маску, вросшую корнями под кожу, обжег своей болью, своим неиссякаемым жаром его закаменевшие губы и… исчез. Отправился зализывать раны, может, давить ростки сожаления, а теперь вот… вернулся. Луна недоверчиво заглядывает в узкое окно, точно ей под силу рассеять тьму, так уютно сгустившуюся в комнате. Олаф накрывает ладонью плечо своего – возможно ли об этом забыть? – противника. Тот наконец поднимает на него взгляд темных глаз, и никому из них не требуется слов. Кальдмеер почти не удивлен, когда Вальдес перехватывает его руку, но потом он вдруг целует, целует грубые пальцы, и губы его горячи как закатное пламя… - Безумец!.. – шепчет адмирал, едва узнавая свой голос. - Безумец… Что же ты делаешь?.. С удовлетворенной улыбкой, словно только и ждал этих слов, Ротгер отпускает наконец его руку, и, откинув голову, закрывает глаза. Безмолвие. Только свист ветра за толстым стеклом да их дыхание. - Ведь это наша последняя ночь… наша с тобой… - произносит Вальдес задумчиво, и Олаф, даже не удивившись формулировке, вновь признает, что тот прав. Ведь и вправду последняя. Больше не будет. А новые встречи… на них надеяться не приходится. Но сейчас Вальдес здесь. Непривычно, неожиданно близко… Лицо его спокойно, на губах едва заметная улыбка, точно здесь, рядом с Олафом, ему хорошо. Будто бы эта близость приятна… Молчание затягивается. Темные волосы Вальдеса ловят блекло-алые блики потухающего камина. Олаф позволяет себе прикосновение. Скользящее, изучающее, но улыбка марикьяре становится широкой. И довольной. И Кальдмеер понимает, что остановиться на этом - разочаровать судьбу, давшую запоздалый шанс на что-то пока неизвестное, но важное. И он продолжает - сперва осторожно, но после все уверенней, а затем попросту зарывается пальцами в жесткие кудри, неторопливо лаская. Ему не приходилось... не чувствовалось необходимости прикасаться к кому-то так, но неловкости вовсе нет. Волосы струятся под пальцами, темные, цвета крепкого шадди… Ни единого седого волоска. Как же Вальдес еще молод!.. И как красив… И Олаф почти хочет задать вслух этот коварный вопрос - Зачем? Зачем это тебе, Ротгер, ведь я… - Еще! – требует Вальдес, и от хрипотцы в его голосе по спине пробегает дрожь. Олаф пропускает вдох и точно в полусне проводит пальцами от его затылка вдоль шеи, наслаждаясь теплом чужого тела. Ротгер оборачивается, и Кальдмеер про себя клянется навсегда сохранить в памяти ЭТУ его улыбку. Шалый взгляд затягивает, точно омут, и Ледяной не находит в себе ни сил, ни желания сопротивляться ему. Вальдес вдруг оказывается совсем рядом, нависает сверху, опираясь рукой о постель, и Олаф касается его лица. Медленно обводит пальцами скулу, щеку, уголок губ… Вальдес замирает, точно боится спугнуть осторожного зверя, но его взгляд… Закатные твари!.. Олаф не успевает понять, кто из них начал этот поцелуй, как не может и остановиться. Ротгер целует его жадно, горячо и отчаянно, как только можно в первый и последний, действительно последний раз, и Кальдмеер отгоняет прочь горечь сожаления. Ей здесь не место. Не место в этом жарком безумии, которое творит с ним Вальдес… нет, которое творят они вместе, в эту горькую прощальную ночь… Отчего-то Олаф не выдерживает первым. Не выдерживает и пробирается рукой под рубашку Вальдеса, чтобы прижать ладонь к груди и ощутить как до странного быстро и сильно бьется чужое сердце… - Олаф!.. – этот голос… Лед и пламя вдоль спины и внизу живота… - Олаф, я… - Да… - он понимает без промедления. – Да, я тоже… Вальдес отстраняется, чтобы торопливо сбросить одежду, и Кальдмеер завороженно наблюдает, как серебряные лучи лунного света ласкают его сильное тело своими холодными пальцами. Кажется, он никогда так сильно как сейчас, не хотел просто… прикоснуться. И он прикасается, едва Вальдес распрямляется перед ним, бесстыдный и гордый. Обводит ладонями смуглые плечи, легко пробегается пальцами вдоль ребер, приникает жаждущим поцелуем к шее… Сильные руки смыкаются на спине Олафа, взгляд темнеющих глаз обволакивает манящей бездной. Ротгер прижимается к нему, жадно зарывается рукой в чуть отросшие волосы, оставляет цепочку быстрых поцелуев вдоль подбородка, сводя с ума своей жгучей, всепоглощающей страстью. Кальдмееру чудится, теплая, тягучая волна накрыла его с головой, и он усмехается про себя, потому что море не отпускает его и здесь. Море не отпускает, а Вальдес – вот он, его личный шторм, его буря, его безумие. Пылающее, манящее… прекрасное безумие… Олаф медленно, изучающе скользит пальцами по груди Ротгера, замирает на пару мгновений, чувствуя как ускоряется его дыхание, и неожиданно уверенно направляет руку вниз, вдоль поджавшихся мышц живота, ощущая непонятное предвкушение… Короткий, рваный выдох опаляет ухо Кальдмеера, и Вальдес на миг застывает, но потом прижимается к нему сильнее, почти благодарно. И Олаф ласкает его, с удивительной для себя самого жадностью ловя тягучие вздохи удовольствия, ощущая, как подрагивающие пальцы судорожно вжимаются в спину, как горячо – Создатель! – и как нетерпеливо талигоец прижимает его к постели, покрывая жаркими, лихорадочными поцелуями лицо и шею. Талигоец... фрошер, враг. Нельзя забывать!.. А желание захлестывает необузданными океанскими волнами, вытесняя разум, осторожность, да и вообще все связные мысли. Смелея, Олаф чуть сильнее сжимает пальцы, и Вальдес не сдерживает стона. Нельзя... забывать... Если бы Кальдмеер мог, он бы испугался, но он тонет, тонет, опускаясь на самое дно расступающейся бездны, способный желать лишь одного – услышать больше, услышать, почувствовать, запечатлеть в памяти на всю оставшуюся жизнь. Кажется, можно продолжать так вечность, пока острое предвкушение висит в воздухе натянутой струной, и удовольствие мучительно медленно растекается по телу, но… Вальдес отчего-то перехватывает руку Олафа и отстраняется, и шалые глаза его смотрят почти укоризненно. - Господин адмирал, вы не о чем не забыли? – произносит он с усмешкой, многозначительно оглядывая Ледяного, так и не избавившегося от одежды, в которой тот спал. Вздохнув, Кальдмеер позволяет стянуть с себя рубаху и штаны, слегка теряясь от непривычной прохлады ночного воздуха. С его точки зрения, это было вовсе не обязательно, но Вальдес… Вальдес вновь отбрасывает свою веселость, нетерпеливо касаясь его обнаженного тела. Олаф чувствует, сбиваясь с дыхания, как жадные, горячие пальцы скользят вдоль груди, неторопливо обводят линию выступающих ключиц, осторожно замирают, достигнув свежего рубца от недавней раны. Ротгер коротко, будто извиняясь, приникает губами к тонкой, красноватой коже, и у Олафа отчего-то сжимает сердце. - Не нужно. - твердо произносит он, и Вальдес поднимает голову, встречаясь с ним взглядом… Понимание. И вместе с тем какая-то затаенная, виноватая нежность. Создатель, откуда?! Откуда она в тебе, эта нежность? Почему ты, мой враг и соперник, смотришь так, как не смотрел никто и никогда?.. Увидев в светлых глазах этот немой вопрос, Вальдес только усмехается и чуть качает головой. Должно быть, и сам не знает ответа, но для него это совершенно не имеет значения. Он вновь целует Кальдмеера, на этот раз глубоко и неторопливо, и Олаф сдается. Вопросы, сожаления… для них еще найдется время, а сейчас пусть будет лишь Вальдес и его прощальное безумие. Он целует в ответ, пылко, не сдерживаясь, позволяя рукам скользнуть вдоль спины Ротгера. Тот прижимается теснее, и по позвоночнику Олафа вновь проходит приятная дрожь. Близость… Горячая, сводящая с ума близость Вальдеса, его жадные, бесцеремонные губы, его сбивчивое, заполошное дыхание… Кажется, даже густой ночной воздух начинает плавиться от этого жара, мысли путаются, пока не остается лишь одна, яркая и обжигающая, будто плавящаяся сталь: - Создатель, как же хорошо!.. Похоже, эту фразу Олаф произносит вслух, потому что Ротгер широко, довольно улыбается, и целует с еще большей жаждой, точно бросаясь с утеса в бурлящие морские волны. Должно быть, ему тоже нравится… слышать. Но вот тягучий поцелуй прерывается, и в затуманенных глазах Вальдеса на мгновенье мелькает озорной огонек. Что-то задумал, понимает Кальдмеер, и в жгучее предвкушение закрадываются легкие нотки опасения, но тут же испаряются, когда горячие губы касаются груди. Сдерживая какой-то непонятный трепет, Олаф словно бы наблюдает со стороны, как Вальдес оставляет цепочку неторопливых поцелуев сперва на его груди, а затем вдоль живота, постепенно спускаясь все ниже и ниже… Вместе с тянущим, почти болезненным порывом податься навстречу, Олаф чувствует укол интереса и легкого азарта. – Насколько же далеко ты зайдешь? Желание становится почти нестерпимым, а губы Ротгера мучительно медленно, бесстыдно и неотвратимо ласкают чувствительную кожу, и это слишком, слишком… Кальдмеер почти готов просить его остановиться, но удовольствие чрезвычайно сильно, как и желание узнать, до каких же все-таки границ простирается безумие Вальдеса. И Олаф судорожно сжимает пальцы левой руки в кулак, не позволяя себе застонать от гулкого, беспощадного возбуждения. – Леворукий!.. Но должен же ты когда-то остановиться?.. Вальдес не останавливается вовсе. Остро, неожиданно, необычайно отчетливо, Олаф чувствует прикосновение жаркого рта там, где не мог и помыслить, и с его губ невольно срывается удивленный полувздох-полустон. Вальдес поднимает на него глаза, и взгляд их совершенно пьяный и – Кальдмеер готов поклясться – торжествующий. Бесстыжие губы вновь возвращаются на прежнее место, скольжение юркого, горячего языка, становится все более уверенным, и Олаф запрокидывает голову, не с силах бороться с накрывшей его волной острого наслаждения. Вальдес ласкает его исступленно, будто сам получает удовольствие от того, как Олаф выгибается под ним, жадно хватая ртом воздух. Совершенно теряясь в этом жарком, тягучем безумии, Кальдмеер судорожно зарывается рукой в волосы Ротгера, сжимает пальцы в грубоватой, чувственной ласке. Вальдес гулко стонет, и стон его дрожью проносится по коже Олафа, заставляя вцепиться пальцами свободной руки в простыни. - Ротгер… - шепчет он, удивляясь, насколько хрипло звучит его голос. – Остановись, или я… Вальдес неохотно прерывает свое занятие и медленно облизывается, не отрывая от Олафа взгляда своих колдовских глаз. Этого для Кальдмеера оказывается вполне достаточно, чтобы требовательно притянуть его к себе, сминая поцелуем эти проклятые, наглые губы. Жар, нетерпение, восхитительная близость чужого желанного тела – это удивительно сладко, но… недостаточно. Не желая разрывать их тесного соприкосновения, Олаф просто обхватывает их обоих там, внизу. Вальдес стонет ему в губы, жарко прижимает к постели, и Олаф окончательно теряет голову, растворяясь в их обоюдном желании. Лед... как просто его расплавить, будто и не было вовсе! Это острое, звонкое удовольствие, кажется, могло бы длиться бесконечно долго, но долго они оба не выдерживают. Последняя крутая волна настигает их обоих почти одновременно, на несколько мгновений накрыв с головой... Штиль. Удивительно приятные, медленно бегущие мгновения покоя и впрямь чем-то напоминают спасительное безветрие после яростной бури. Кальдмеер не спешит открывать глаз, старательно запоминая умиротворяющее ощущение теплого, замедляющегося дыхания Вальдеса на своей шее. Ротгер также вопреки своему обыкновению никуда не двигается, накрыв Олафа своим горячим телом, крепко обвив руками и уютно уткнувшись лицом куда-то между плечом и ключицей. Безумие стремительно слабеет, и адмирал делает нетвердую попытку отодвинуться, но Вальдес, издав тихий, короткий смешок, прижимается еще крепче. И Кальдмеер понимает, понимает и принимает правила этой невеселой игры, также стискивая Ротгера в объятиях, вдыхая напоследок пряный запах темных волос и стараясь зачем-то запечатлеть в памяти этот терпкий от неловкости момент... Момент их прощания.