этонемне

Паша Вершинин рос тихим, послушным и неконфликтным мальчиком. Самый тихий в детсадовской группе — неизменно сидел в углу, собирая мост из деревянного конструктора или прилежно закрашивая по контурам дешёвенькую раскраску на серой тонкой бумаге. Уже тогда внимательный и сообразительный Паша, никогда не влезающий в мальчишеские потасовки, не ответивший, даже когда ребята из старшей группы уронили его в большую апрельскую лужу возле косой горки во дворике. Поднявшись, маленький Паша Вершинин пытался отряхнуть белую куртёнку от грязи и тихо сопел, удерживаясь от слёз, но обидчикам не ответил. Маленький Паша Вершинин, виноватый только в том, что курточка была слишком белой, а игрушки — слишком дорогие и интересные. Пашу роняли ещё раза три, пару раз отбирали портфельчик, умудрились подставить с не характерным для детсадовцев мастерством перед нянечкой, но в конце концов ребятам наскучил тщетно тратить свои силы и изобретательность, так что от Паши отстали. Самый тихий в классе — первая парта, место у окна. Молчаливый белобрысый пацан, слишком долговязый для своего возраста. Нескладный, как оленёнок. Старательный. Ситуации повторялись — лужа на школьном дворе, на этот раз ноябрьская, вымоченные в воде учебники, размокшие листы тетрадей. Паша молча собирает книги в добротный, очевидно недешёвый портфель, губы сжаты, напряжённые скулы ещё сильнее проступают под кожей. Пашу со смехом толкают в спину, книги летят из бледных рук. Паша поднимается и собирает снова. Отсутствие какой бы то ни было реакции так же предсказуемо надоедает — хищникам нужны ответная агрессия или пассивная истерика, крики, слёзы, что угодно, но не сжатые губы и упорный уход от конфликта. Простые, но стильные и дорогие вещи — они не нравятся и ему самому, но его вытертые джинсы и футболки в школе не допускались, а подбором формы занималась мама. Мобильный телефон, недешёвые часы. Неистощимые карманные деньги. Паша Вершинин не курит, не пьёт и не употребляет, не гуляет, не спорит с преподавателями, никогда не жалуется и никого не задирает. Пашу Вершинина пытаются зацепить снова, но из года в год всё реже, к седьмому классу Пашу Вершинина не трогает уже никто. Каждое утро мама сама утюгом делает стрелки на брюках его школьной формы. Рубашки и безрукавки. Закатанные рукава. Неизменная первая парта, место у окна. Если в Москве задерживается солнце, Паша забавно загорает половиной лица и левой рукой, ровно по рукав. Летом у Паши выгорают волосы. «Такой тихий, спокойный, ответственный мальчик», говорят о нём в учительской, и Пашу назначают старостой класса. Тихий, спокойный, ответственный мальчик сполна оправдывает доверие. Его почему-то начинают уважать ученики, одноклассники подражают ему, одноклассницы смотрят из-под ресниц. Наверно, дело в какой-то врождённой печати благородства, которой Паша толком не пользуется — может быть даже и не знает, как. Паша старается. Паша как будто просто очень старается оправдать все ожидания. Постепенно Паша Вершинин взрослеет и становится красивым. Теперь у Паши длинные ноги, тонкая гибкая талия, точёная шея, правильные черты лица, прямой нос и чётко очерченные скулы. Кожа уже не бледная — скорее, по-аристократически светлая. Лучистые глаза почти всё время чуть прикрыты ресницами, так что кажутся матовыми, взгляд — проницательный и спокойный. Тонкие пальцы, изящные запястья. Паша ходит в музыкальную школу и играет на пианино. Паша бегает и отжимается по утрам. Паша заканчивает четверти не на отлично, но три четверки — это максимум. Паша не лучший, не всегда делает домашнее задание и иногда прогуливает уроки, уходя в пешие прогулки по городу, но Паша — один из лучших. В десятом классе у Паши появляется первая девочка. Маша — метр шестьдесят пять, блондинка, зелёные глазки, мама дипломат, папа из Латвии. Они чинно гуляют по парку с мороженым, как будто вышли прямиком из какого-то утопического советского фильма про беззаветную любовь и светлое будущее, разве что не вприпрыжку шагают, обмениваясь влюбленными взглядами. Они никогда не задерживаются допоздна и всегда разъезжаются по домам. Паша едет на метро или идёт пешком, неизменно возвращаясь до одиннадцати вечера. После Маши была Таня — метр семьдесят один, блондинка, глаза голубые, заикается, занимается шахматами. После Тани — Светлана и Марина, обе худенькие, невысокие, светловолосые, с умными мордашками. Паша не ходит на тусовки, лишь пару раз поддавшись уговорам друга Лехи пойти в клуб. Оба раза из клуба он возвращается домой до одиннадцати, на ходу стирая рукой след от чьей-то помады на шее. Во второй раз из клуба за ним вывалилась целая компания пьяных подростков, кричащих ему вслед что-то односложно-угрожающее. Паша не оборачивается, не встревает в конфликт, только ускоряет шаг. Больше Паша в клубы не ходит, а Леха называет Пашу занудой. Паша улыбается в ответ и не спорит. Он никогда не спорит. В конце года Паша успешно сдает экзамены и переходит в одиннадцатый класс. Паша водит невысокую стройную блондинку Оксану в кино и начинает задумываться о будущей карьере. В какой-то мере можно было назвать иронией судьбы то, насколько подробно Сергей Александрович Костенко знал жизнь Паши Вершинина. Следил за ним с рождения — с того самого момента, когда Вершинин-старший вышел из роддома с крохотным кульком на руках. Солнце слепило глаза, мешая рассмотреть новорождённого, как будто там вообще было что рассматривать. Бессмысленное существо, сломавшее ему жизнь. Конечно, совершенно невинное, и дышать-то толком не умеет ещё. Наверное, Сергей знатно озадачил счастливое семейство, привязавшись за ними с расспросами. Чёрт с ними, пусть думают, что хотят. С того самого дня цель Сергея Александровича наконец обрела материальное воплощение, заимела плоть и кровь, и теперь уже он не отпустит её ни под каким предлогом. Едва родившись, ещё даже не будучи наречённым Павлом (мама хотела «Егора», папа настаивал на «Евгение», бабушка ультимативно требовала «Сизигмунда» в честь погибшего прадеда) — мальчик уже был взят на прицел. Сергей находил это забавным, что даже родители ещё не знали, какое имя дадут ребенку, а он уже знал. Главному делу жизни отдаешь всё, что у тебя есть. У Сергея Костенко было много заработанных честно и не очень связей и более чем достаточно свободного времени. Вообще, Сергей — человек весьма сурового склада и ещё более суровой судьбы, и лирические сравнения с нескладными оленятами совсем не в его стиле, но, когда вся твоя жизнь состоит из наблюдения за объектом, поневоле рассмотришь его со всех сторон и подберёшь любые аналогии для каталога фактов и воспоминаний в своей мысленной картотеке. Сергей знал про Пашу Вершинина всё вплоть до цвета ночной рубашки. Знал, когда тот готовил в музыкалку Грига, а когда — Шопена, знал, сколько мама даёт ему каждый день на карманные расходы (много), знал, о чём было его школьное сочинение «Один день моего взрослого будущего» (успешная работа, красивая жена, золотистый ретривер, командировки в Германию, ничего оригинального). Сергей Костенко изучил Пашу лучше, чем самого себя. Невозмутимого, положительного, неконфликтного Пашу, который чем дальше — тем больше вызывал у Сергея недоумение, как вообще этот спокойный и начисто лишённый чувства авантюризма пацан рискнет на предприятие, которое безжалостно переломает столько жизней, и главным образом — его собственную. В голову Сергею уже начали ледяными червями забираться мысли, что, возможно, он где-то ошибся. Просчитался. Что это не он. Каким-то немыслимым образом — не он, не тот, или что-то он сам сбил в течение времени, или история всё-таки штука гораздо более нелинейная, чем он думал... Такие мысли Сергей старался перехватывать на корню. Поднятию боевого духа они не способствовали, а он должен был сохранять максимально нейтральное отношение к Паше. Допустимым был сдвиг отношения из нейтрального в сторону негативного, но точно не в сторону бессмысленной паники или тупого отчаяния от осознания напрасно прошедших лет. Сергей Костенко в первую очередь был практиком и реалистом, и тот факт, что затеянное им грандиозное дело кому угодно показалось бы совершенно нереальным, ничуть его не смущало. Он всё просчитал. Следить. Поймать момент. Анализировать положение вещей и действовать по ситуации. В конце концов, он профессионал, а профессионализм не пропьёшь, хотя Костенко честно пытался. Пока что ему оставалось только следить за тем, как растет Паша Вершинин — тихим, послушным и неконфликтным мальчиком. Тем более удивительным для Сергея Костенко оказался тот вечер, когда в последних числах марта Паша возвращался поздно вечером с какой-то выставки последних достижений в сфере робототехники и андроидов. Шагая по другой стороне дороги следом за мелькающей на фоне горящих окон первых этажей фигурой, грея руки в карманах кожаной куртки, Костенко привычно сканировал пространство вокруг. Периодически между ним и Пашей проезжали машины, но большую часть времени улочка утопала в тишине, разбавляемой не очень трезвыми выкриками, словно смазанными в осеннем воздухе. Выкрики тревожили Костенко. Ёжась, он щурился, высматривая пьяные по случаю вечера пятницы дворовые компании, расположившиеся на ступеньках подвальных магазинчиков или у подъездов, с пивом и энергетиками в руках. За пять минут насчитал три. Все замолкали при приближении Паши и провожали его долгими взглядами, один раз в спину ему полетела бутылка. Это тревожило Костенко ещё больше, и отсутствие освещения на той стороне улицы радости не добавляло. «Этого ещё не хватало», — крутилось в голове у Сергея, пока он провожал глазами высокую пашину фигуру. Не замечая взглядов в спину, Паша дошёл до проходного двора и свернул в арку. Ближайшая из ступенчатых компаний, переглянувшись, подорвалась и пошла за ним. Четверо, все крупнее Паши, старше лет на пять, все пьяные и лихие. «Беда», — конструктивно констатировал мозг. Времени на мысли почти не оставалось, но Сергей привык принимать серьёзные решения в критической ситуации. Он предполагал, что рано или поздно Паша столкнётся с уличной братвой, и вмешиваться в ход ситуации не собирался — уж кому, как не ему, знать, что ничего серьёзного они с Пашей сделать не смогут. Скорее всего, припугнут, потребуют деньги и украшения, у него на шее золотой крестик, на запястье — часы. Неконфликтный Паша знает правила выживания на вечерних улицах и, конечно, отдаст. Здоровью его ничто не будет угрожать, вмешиваться нет никакого смысла. Кинув взгляд в обе стороны, Костенко быстро перебежал улицу и занял стратегическую позицию за рекламной тумбой, откуда просматривалась полутёмная подворотня. Он видел четырёх гопарей, возвышающихся над Пашей — в скудном освещении он различал только высокие тени и его светлую макушку. Те стайно перекрыли ему пути отхода и угрожающе гундосили подвыпившими голосами. По расчётам Костенко, ситуация затягивалась, и это ему не нравилось. Когда один из ворюг внезапно мотнулся назад, стукнувшись головой о кирпичную стену, и из подворотни посыпался усиленный эхом мат, это понравилось Костенко ещё меньше. Подавшись вперед, он увидел, как двое скрутили Пашу, а третий бьёт его жестоко и сильно — по лицу, по корпусу, не разбирая. «Думай, думай, думай. Он доберётся до Чернобыля, значит, пьяные ублюдки не смогут его сильно покалечить. Или они не смогут его сильно покалечить как раз потому, что ты вмешаешься?» Смутные силуэты сплелись в бесформенную массу, Костенко различил длинные Пашины ноги. Длинные ноги подогнулись, Паша безвольно повис на чужих руках. На пьяные угарные крики потянулись другие компании с явным желанием поучаствовать в веселье. Новый удар — такой сильный, что голова Паши мотнулась в сторону. Подонки, вчетвером на подростка нападать... «Думай, чёрт тебя дери!» Он не должен его увидеть. Он не должен будет его узнать. Должно получиться. Расстегнув и сняв кожаную куртку, Костенко пристроил её на какой-то выступающей из стены дома трубе и, ускоряя шаг, двинулся в сторону подворотни.