этонемне

Грешно признаться, но он любил это ощущение. Когда земля горит под ногами, когда всё решают скорость и решительность, и главное — ни на секунду не терять контроль. Вот тогда Костенко чувствовал себя абсолютно на своём месте: собранным, чётким, не позволяющим усомниться в своём авторитете, согласным положить себя — или кого потребуется — на алтарь служению Родине. Он был готов требовать от всех того же, хотя в столице вездесущая западная пропаганда уже возымела действие, начала раскрывать людям ценность собственного «я», как будто в этом было что-то хорошее... Как только вместо «мы» появляется «я», лебедь с раком и щукой никогда не сдвинут воз, который пока что уверенно движется к светлому социалистическому будущему. Сергей хорошо это видел во время своих двух командировочных в Москве: модные шмотки, патлатые причёски, дерзкие взгляды, подпольные концерты, настолько тайные, что от глухих ударных не спит два соседних района. Опасная тяга к свободе у истосковавшейся среди пыльных плакатов молодежи. К свободе, которая, конечно, весьма полезна для человека, но очевидно губительна для государства и только-только окрепших моральных ориентиров. Ну что получится, рухни нынешний строй и оставь своих свободолюбивых граждан без надоевших опор существования? Паника, хаос, анархия и неконтролируемый разгул преступности, от которого эти же граждане первые и пострадают. Удивительная недальновидность. Нет, настоящая сила любого государства была в том, чтобы взрастить солдат, которые не будут размышлять о сути, причинах и целесообразности приказа, не станут соотносить его со своей системой ценностей, а просто пойдут и выполнят. Все они были винтиками большого механизма, а общая картина была только у того, кто этим механизмом рулил. Реши, например, свечи зажигания, что запускать двигатель неэтично — далеко ли уедет водитель? Тоже, казалось бы, простая логика, которая оставалась непостижимой для ряда его коллег, уволившихся из органов из-за конфликта служебного с гражданским. Тоже, понимаете ли, «я» в себе выработали, вся иерархия к чёрту... Рассуждать об этом вслух Костенко не любил — эти вещи казались ему очевидными, объяснять их — дело неблагодарное. Его преданность Советам и Партии была притчей во языцех даже среди своих, Сергей достаточно долго и старательно работал над производимым впечатлением, чтобы в его присутствии даже невинные шутки казались неуместными. Так было проще, по многим причинам. Для того, чтобы собирать сплетни и чуять тревожные настроения, у него было достаточно осведомителей, к тому же, он никого не обманывал — идеология правящих кругов полностью соответствовала его представлениям о том, как именно нужно управлять обществом. Конечно, у него была своя позиция относительно пары-тройки спорных моментов, вроде вмешательства в личную жизнь и попытки диктовать условия вопреки банальной физиологии — вмешательства не только неуместного, но и совершенно бессмысленного, поскольку при всей своей гибкости ума Сергей никак не мог понять, какую именно угрозу для будущего страны представляет тот факт, какого именно пола человек, находящийся в его постели по собственному желанию, — но эта позиция была спрятана под семью замками и не озвучивалась никому и никогда. Надёжный партийный человек, безупречная репутация, большие перспективы. На этот раз угроза была куда реальнее, чем абстрактное свободомыслие подрастающего поколения — хотя, несомненно, напрямую с ним связанная. Модные шмотки, патлатые причёски и дерзкие взгляды в наличии, неспособность представить себя не в центре Вселенной тоже. Это была материальная задача, которую можно было пощупать руками, а при желании и в нос дать, и Костенко был твёрдо намерен её решить. Честолюбие, конечно, может быть негативной чертой, только если оно не связано с государственной безопасностью. С долговязым наркоманом в растянутом свитере, с опаской смотрящим на него из-под сальных русых волос, Костенко уже не собирался церемониться. Предсказуемо, этот и не пытался идти на конфликт, трясся и смотрел загнанно, слушался каждого слова. Такого бери и дави до последней капли, но толку от него было как с козла молока, несмотря на все попытки сотрудничать со следствием. И остальных двух он не знает, и код ввести не может, и Припять у него разрушенная, ещё этот бред про телефон... Телефон, тьфу, ну какой телефон? Таких технологий даже у ЦРУ пока нет, с какой планеты их сбросили? Поведение тоже было нелогичным: реши пацан партизанить до последнего — зачем было включать прибор? А раз уже включил — почему продолжает играть в несознанку? Может ли это быть настолько виртуозной игрой, чтобы даже его получилось обмануть, или этот забитый сучок действительно не в состоянии ответить на вопросы? Во втором случае дело становилось ещё серьёзнее, потому что объяснить происходящее можно было разве что гипнозом и ментальными установками, а тут прямая дорога вылететь на такие секретные вещи, что сам потом срок мотать будешь, если жив останешься... Костенко казалось, что его мозг кипит от попыток увязать всю эту катавасию хоть в сколько-нибудь логичную цепочку, но найти объяснение сразу всему не получалось, обязательно что-нибудь откуда-нибудь отваливалось. Для понимания нужно прежде всего отсеять шелуху, а что тут шелуха, что действительно важные сведения, чёрт ногу сломит... Однако когда среди бессвязных слов прозвучало «взрыв на Чернобыльской станции в четвёртом блоке двадцать шестого апреля восемьдесят шестого года», Костенко невольно замер. На какой-то момент показалось, что само время остановилось, перестали тикать большие настенные часы, и даже весенние птицы за зарешёченным окном замолчали. «Час двадцать четыре». Внутренняя ищейка, всё это время остервенело носящаяся по кругу, пытаясь взять след, встала в стойку и глухо завыла. «Сейчас сколько, пять часов, начало шестого?..» Чёрт их знает, что они задумали, кто они вообще такие и зачем этот больной сукин кот слил всю информацию с таким лицом, как будто говорит об очевидных вещах, но слова об аварии на объекте такой важности от обладателя новейшей техники проигнорировать было нельзя. И если подтвердится крошечный, микроскопический шанс, что он говорит правду... Новая рубашка прилипла к коже, неприятно тянула воротничком на шее сзади. Ещё полно времени. Ещё можно всё успеть, если начать действовать немедленно, не теряя ни секунды. Наркоман лупоглазо моргал на него с другой стороны стола, изо всех сил пытаясь угодить. — Начальнику звонить, товарищ капитан? — спросил обеспокоенный дежурный, пока взбудораженный Костенко летел вверх по лестнице через две ступени, напрочь позабыв о растянутой мышце. — Не надо! — крикнул Сергей, голос отдался гулким эхом в мраморном холле. — Я сам всё могу. И повторил тихонько под нос для уверенности: — Я сам. Кровь стучала в висках, пальцы покалывало от напряжения и адреналина. Его охватило знакомое желание действовать — немедленно мчаться, решать вопросы, раздавать команды, чтобы вся откалиброванная машина КГБ начала работать, как по маслу. Пролетев мимо декоративных фикусов в кадках, Костенко даже не сразу ключом в замочную скважину кабинета попал от распирающих эмоций. Приказал себе успокоиться и мыслить рационально, насколько это было возможно с такими входными данными. Допустим, кто-то не рассчитал дозу или накосячил с внушением, не учтя личный фактор. Допустим, этот ненормальный оказался самым слабым, тогда... Да бред, кто вообще будет привлекать к такой серьёзной операции непрофессиональных детей, зачем? Очень похоже на отвлечение внимания. Да и выданные вот так на-гора дата и время смахивают на отвлекающий манёвр, но, по крайней мере, теперь Сергей чётко понимал, что не просто так теряет с этими любителями фантастики своё время и терпение. Шаг, шаг, шаг, поворот. Занавеска, вздувшись от сквозняка, мазнула по лицу — забыл закрыть окно. Костенко нетерпеливо отмахнулся, запирая документы в сейф. Перепроверить всё на станции. Перекрыть все выезды из города, они не могут действовать в одиночку. Искать сообщников среди гражданских, среди учёных, работников АЭС, их семей, знакомых, дальних родственников, да мало ли на кого они вышли. Мобилизовать всех, вытащить из домов сменных, весь парк штатного автотранспорта на это бросить, мать вашу, чтобы ни одна мышь не проскочила без его ведома. Но сначала... Белая пластмассовая трубка приятно холодила ладонь и ухо, пока он набирал на память номер, который не использовал уже почти год. — Алло, доктора Данилова позовите?.. Валерий Степанович, это Костенко. Вы мне нужны для допроса, срочно. Да, самые сильные препараты. Всё, жду. Положив трубку, он глубоко вдохнул и выдохнул коротко, порциями, несколько раз сильно сжимая и разжимая кулаки — методика, которая единственная из многих реально помогала привести мысли в порядок. Прикинул, проанализировал быстро по протоколу действий, не напортачил ли где. Нет, всё правильно — дети, не дети, да в гробу он таких сопляков видел. Не одного уже врага родины по его наводке расстреляли, во многом только благодаря этому под мирным небом и живётся. В магию, паранормальщину и перемещения во времени он, как и любой сознательный гражданин, не верил, но, с другой стороны, не удивился бы, узнав, что Советы реализовали в будущем свой колоссальный научный потенциал и смогли создать что-то вроде машины времени. Во всём, что касалось Советов, его вера, основанная на правильном воспитании и банальной логике, была почти безгранична. Вот только почему в прошлое вместо Руматы и прочих благородных донов отправили таких идиотов, способных разве что деградацию внедрить... Прочистив горло в тишине кабинета, Костенко встал из-за стола и поправил галстук. Теперь надо было раздать команды бойцам — и можно было наконец заняться настоящей работой. Третий был борзый. Классический дворовый хулиган, прямо как по учебнику — громкоголосое наглое хамло, которому уже через минуту хочется врезать, чтобы хоть ненадолго замолчал. Его бы в армию, сразу спесь поубавится, там таких не любят ещё больше, чем на гражданке. Будь у Сергея время, он бы ломал его сам, вручную, не оставляя на нём ни следа, но в условиях поджимающего времени и необходимости результата проще и быстрее было прибегнуть к препаратам. Парень говорил, говорил и говорил. Парень ругался, матерился, изнывал от невозможности покусать обидчиков, раз уж руки и ноги связаны, но к этому Сергей привык. Что выводило его из себя гораздо больше, так это выражение лица этого мелкого шкета, на котором читались искренняя обида и возмущение. Это, значит, они тут берега попутали, а он, пособник террористов, перепуганный, забивающий свой страх хамством и провокациями — невинное дитя. Шваль, какая же шваль. — Серёжа, что колоть будем? Старые лампы под высоким потолком неприятно гудели, комнату заполняло едва уловимое дребезжание — Костенко гораздо больше нравилось проводить допросы при жёлтом свете настольной лампы, но сейчас было не до этого. — Тиопентал натрия, — коротко ответил Сергей, стягивая пиджак, обращая на вопли связанного пацана не больше внимания, чем на комара. «Слушать я тебя буду, когда ты станешь говорить хоть что-нибудь ценное». — Ты хорошо подумал? — уточнил Валерий Степанович. — Он же мальчишка. Сергей к этому моменту уже слишком хорошо подумал, но коротко вздохнул и подумал ещё раз. Сильнейший препарат, применяемый для усыпления животных, среди вероятных побочек — гипотония, тахикардия, остановка сердца. Если у него проблемы со здоровьем, есть опасность получить невменяемого, если не мёртвого свидетеля, но, во-первых, критическая ситуация, во-вторых, посмотрите на этого быка, у него руки больше, чем у самого Сергея. Ну а в-третьих, даже случись с ним что — всегда есть ещё два. На них можно будет попробовать что-нибудь другое, ничего не жалко для врагов народа. Может быть, он поступает неправильно, но предотврати он катастрофу — все действия будут правильными. — Чрезвычайная ситуация, — Костенко расправил повешенный на стул пиджака, взялся демонстративно закатывать рукава. — Информация нужна позарез. — Ну как знаешь. Неизменно осторожный Валерий Степанович, никогда его не осуждающий, но всегда переспрашивающий как бы невзначай. Слишком добросердечный для своей работы, никогда ничего не говорящий в случае неудачных экспериментов, но кидающий на Костенко такой взгляд, словно искренне жалеет об их знакомстве. «Не до твоих терзаний сейчас, Валерий Степанович». — Да не надо, пожалуйста, не надо мне ничего колоть! — изнывал на стуле впадающий в отчаяние парень. — Пожалуйста, слышьте?! Я вам всё так скажу, ну! Я... я в ЦРУ работаю! Я на ЦРУ... слышали? Я на ЦРУ работаю, да! Но я только в Москве могу всё рассказать, понимаете, они хотят Ельцина убить! Зач... ааа, сука, не Ельцина, а Горбачёва! Мне в Москву надо, я всё там расскажу! От звонкого, врезающегося в уши неприятного голоса болела голова, ещё ощутимее становилось желание заехать ему в челюсть. Но Сергей был в первую очередь профессионал, поэтому он просто подошёл и прижал руку агента ЦРУ к подлокотнику, позволяя Данилову сделать укол. Может быть, прижал чуть сильнее, чем надо было, но по крайней мере все кости в руке оставались целы. Пока. От парня разило потом и страхом — ещё немного, и заскулит. — Чего он несёт? — негромко спросил Валерий Степанович, возясь у стола со шприцем. — Да не слушай, не обращай внимания, я уже сам понимать перестал... Тихо сиди, — кинул он допрашиваемому почти спокойно, почти по-дружески. Однако тот никак не желал взаимодействовать по-хорошему — почуяв близость иглы, начал натурально трястись, как будто к креслу подвели электричество. Сергей чуть языком не цокнул — что ж ты на самом деле скрываешь, падла, если готов в чём угодно сходу признаться, включая расстрельное дело?.. — Ну невозможно же, — пожаловался Данилов, смотря на беснующегося подростка, и тут долгому, почти бесконечному терпению Костенко пришёл конец. «Не хочешь по-хорошему, паскуда — будет по-плохому». Полсекунды, чтобы отпустить парня. Столько же, чтобы одним движением вытащить Макаров из кобуры и увидеть плеснувший в глазах напротив страх. Передернуть затвор, до боли ухватить свободной рукой за подбородок, не позволяя отстраниться. — Сюда смотри, — приказал Костенко глухо, страшно, зная, что это подействует. — Рот открой. Зубы выбью, открой рот! И никаких следов. Открыл как миленький, несмотря на вздувшиеся желваки. Открыл широко, пытаясь не касаться скользнувшего между губами ствола, зубы глухо клацнули о металл. Скосил на пистолет глаза и замер, боясь дышать, не шевелясь, даже не моргая, пока Данилов медленно вводил препарат под кожу. Как будто только сейчас начал понимать, в какую серьёзную игру ввязался и что за свои действия и слова надо отвечать. «Пешка, пушечное мясо, вас же первыми и слили...» Возможно, в какой-то другой ситуации Сергею даже стало бы его жаль, играй его личные эмоции хоть какое-то значение. Но сейчас он видел перед собой только шумный, неудобный и крайне агрессивный источник важных сведений, которые надо было достать из него любой ценой. — В игрушки он играет... Похоже, не склонный к растягиванию удовольствия Данилов всадил сразу среднюю дозу — уже через пару секунд голова парнишки ощутимо потяжелела, зрение расфокусировалось, по телу пару раз пробежала знакомая дрожь. Судорожное дыхание с задержкой, ощутимо участившийся пульс, выступивший на лбу пот, — присев на стол, Сергей выжидательно фиксировал симптомы, по-прежнему держа в уме мысль об остановке сердца. — Готов, — пробормотал врач, заглянув подопытному в глаза. «Записать бы тебя на диктофон, ну да ладно...» — Ты меня слышишь? Многие думают, что тиопентал натрия служит своеобразной сывороткой правды, так что под ним подозреваемый не может врать. — Ты меня слышишь? На самом деле, это неправда — препарат лишь вводит объект в нужное бессознательное состояние и сильно мешает что-то выдумывать, а остальное уже зависит целиком от допрашивающего. — Слышишь меня? Их учили задавать простые и понятные вопросы, Сергей успешно освоил эту науку. Кроме того, если парни были всё-таки под гипнозом, способа лучше, чем вывести из него тиопенталом, ещё не изобрели. — Слышу... — пробормотал парень, не в силах даже подтянуть отвисшую нижнюю губу. Костенко глубоко вдохнул и чётко, медленно задал вопрос: — Что ты знаешь об аварии на Чернобыльской станции? Пацан моргнул, безуспешно пытался поймать их в фокус. — Всё вокруг... радиация, — он запрокинул голову, словно не мог удержать её в вертикальном положении. — Зона отчуждения, куча людей погибла... Катастрофа. По спине Сергея пробежались мурашки. Обострённое восприятие сбоило, отвлекаясь на электрический гул под потолком. Он крепче сжал кулаки, которыми упирался в колени. — Кто совершает диверсию? — Говори попроще — он же под наркозом, — укорил его Валерий Степанович, и Костенко быстро исправился: — Кто взорвёт? Имя, фамилия того, кто взрывает. Пацан мотнул тяжёлой головой, словно пытался отогнать надоедливую муху, потом ещё и ещё: — Я не знаю... Сама взорвалась, вроде. Вертолёт летал. Сергей озадачился — наличие вертолёта подразумевало чуть ли не военные группировки. Штурмом они эту станцию брать, что ли, будут?.. — Слушай, чего бы это значило-то? — выдернул его из невесёлых размышлений растерянный голос Данилова, и Костенко досадливо поморщился. Его бы выгнать с самого начала, но остановка сердца... — Ты закончил? — можно было даже не пытаться быть вежливым, не до этого. — Да. — Давай, подожди меня там, я позову тебя, если что. — Серёж, но... — Степаныч, — отрезал Костенко, поворачиваясь к нему с одним из своих самых убедительных вглядов. Подействовало — пробормотав «Ну как знаешь», Данилов щёлкнул застёжками чемодана. Никто не должен знать. Никуда не должно утечь. Он сам, всё сам. Парень продолжал бестолково крутить головой, наблюдая за одному ему видимыми картинами. Что-то было не так — и не только в том, что препарат никак не повлиял на внушение, хотя должен был. Что-то во всей этой бредовой истории было катастрофически не так. Слишком хорошая фантазия, или... — Дата твоего рождения? — Двадцать первого февраля... зимой снег, хорошо когда ветра нет, — пацан блаженно улыбнулся, невовремя демонстрируя свою лиричную натуру. — Какого года? — Тыща девятьсот... девяносто пятый. Сергей не сразу смог подхватить упавшую челюсть. Да, тиопентал натрия не является в прямом смысле слова сывороткой правды, но под ним почти невозможно придумать что-то сложнее элементарного. Гораздо вероятнее, что он вообще не стал бы называть год рождения, чем пытаться что-то придумать. И одно дело — шутки про путешествия во времени и паспорт из будущего, а это... Ошибся? Ослышался? Или что-то уже сломалось в голове у этого мальчишки? Костенко прислушался к невнятному бормотанию про первый класс и две тысячи второй — нет, слишком естественно для человека под препаратами. Можно быть уверенным хотя бы в том, что пацан верит в то, что говорит. Больше для привычки проверив, что их никто не подслушивает — и двери, и стены здесь были звуконепроницаемыми — Костенко вернулся к столу, расслабляя на ходу галстук. В течение следующих двадцати минут он узнал про перемещения во времени значительно больше, чем планировал узнать в своей жизни — и парадоксальным образом не узнал ровным счётом ничего. Было ясно, что парень верит, будто бы они пришли из будущего, но ничего внятнее «прибор случайно оказался, и там щёлк-щёлк счётчик геймера» из бессвязного набора слов вычленить не удалось. Было ли это результатом гипноза, или малолетний хулиган состоял на наблюдении у соответствующих медицинских инстанций, Костенко ещё не успел выяснить — к тому же, весьма тревожной показалась ему загадочная фраза «Мне не страшно, мы просто потом исчезнем, хлоп — и всё». Он не собирался ни отвязывать мелкого паскуду, ни открывать дверь, однако нельзя было полностью исключать вероятность, что они действительно как-то переместились сюда при своих модных шмотках и идиотских легендах про будущее. И что тогда значит этот «хлоп»? Взрыв? Детонация? Встроенная программа самоуничтожения?.. Когда не очень содержательную беседу прервал настойчивый стук в дверь, Костенко только раздражённо огрызнулся: — Не могу, занят! Однако докладчик был настойчив — видимо, хорошо знакомый с практикой ещё более сурового наказания в случае несвоевременного донесения важной информации. Поморщившись, Сергей быстро открыл дверь, совершенно забыв про снятые галстук и пиджак, в душный кабинет из коридора ворвался свежий воздух. — Ну что? — Товарищ капитан, по вашему приказу перекрыли дороги и на выезде из города задержали ещё одну группу, — заторопился доложить дежурный. — Сообщили, что у них различные техсредства с собой. Среди них трое подростков и двое мужчин, один из них — механик станции техобслуживания. — Местный, — Костенко не нужно было подтверждение, но дежурный кивнул: — Местный. А второй — инженер четвёртого энергоблока станции. Сергей почувствовал, как внутри него взорвался ликующий фейерверк, вспыхнуло и заискрило от того, как всё — всё сошлось! Забывшись, чуть не подпрыгнул от радости. «Ух теперь вы у меня попляшете, путешественнички во времени, гидра многоголовая, так я тебе все головы поотрубаю...» — Ну вот, — закрыв дверь, Сергей повернулся к скрючившемуся в кресле пацану, даже не пытаясь сдержать ликующую улыбку. — Теперь можно и начальству позвонить. Тот не ответил, видимо, окончательно потеряв связь с реальностью. Но теперь это было уже не важно. Теперь все они были у него под колпаком. Камер на всех новоприбывших не хватило — пришлось размещать в кабинетах под охраной, благо на окнах везде были решётки. Давно пора было перестраивать отделение, исходя из нужд правоохранительных органов, однако донести эту мысль до вышестоящих инстанций, интересующихся, зачем вообще нужно целое здание КГБ в этом богом забытом месте, было трудно. Однако вот же, пригодился. На передовой линии оказался, в главные действующие лица попал. Ерунда все эти ваши перебегающие дорогу чёрные кошки. Окно в его кабинете по-прежнему было открытым, и Сергей с наслаждением втянул носом прохладный воздух с едва уловимым привкусом чего-то цветущего снаружи. Перед тем, как звонить полковнику, он расчесался, одёрнул рукава, поправил пиджак и выровнял галстук. Ему хотелось быть идеальным в момент своего триумфа — неизвестно, удастся ли ему когда-нибудь ещё в жизни сделать что-то столь же значимое для страны, а возможно и для всего мира. Мир в лице полковника — точнее, в его голосе — звучал слегка настороженно и весьма благосклонно. И стоило бы, конечно, сразу обратить внимание на лица ребят, влетевших без спроса — беспрецедентный случай, — но Костенко был слишком занят торжественностью момента. Момента, который стоил ему целой жизни. — Рад стараться, товарищ полковник, — подтвердил Костенко с потаённой улыбкой, сидя с неестественно прямой спиной за чистым столом. — Служу советскому союзу. «Ай да Костенко, ай да сукин сын...» — Ну чего? — благодушно спросил Сергей, положив трубку и посмотрев на подчинённых, однако улыбка тут же слетела с лица. Сердце стукнуло разок в горле и зависло, балансируя над пропастью. Занавески трепыхались на ветру, маяча в поле зрения, раздуваясь, как белые паруса... — Они сбежали, — выдавил оказавшийся крайним дежурный. — Пропали, т-товарищ капитан. Сердце со свистом ухнуло вниз. В глазах у Сергея отчётливо потемнело, но моргнуть почему-то не получалось. Нет. — Кто... Кто? Да нет. — Подростки, — ещё тише ответил дежурный, вопреки всей субординации пряча взгляд. Кажется, чуть не отнялись ноги — подняться с кресла получилось лишь со второго раза. Чуть не снеся на повороте перьевую ручку с подставки, Костенко ринулся на выход, влетел в дверь, ничего не соображая и не понимая, зная только, что надо бежать, как можно быстрее, как можно... — Как?!.. Ему так никто не сможет объяснить, как. Никто из целой армии безопасников, заполнивших здание, оцепивших его со всех сторон — и всё же умудрившихся упустить подозреваемых из запертых клеток и кабинетов. Никто из тех, к кому он обращался после аварии, пытаясь хотя бы для себя воссоздать череду событий — ни учёные, ни военные, ни секретники, никто так и не сможет ему объяснить, что произошло тем апрельским днём восемьдесят шестого, когда они прошерстили весь этот проклятый город вдоль и поперёк, но так и не нашли нарушителей. Никто, кроме него самого — уже много лет спустя, после въевшегося насмерть осознания личной вины в случившемся, после того, как очень долго привыкал, и всё-таки привык жить с тяжестью каждой смерти на своих плечах. После долгого и мучительного следствия, позорного суда и этапа — его должны были расстрелять, и Сергей не мог бы сказать, что из этого было бы гуманнее. Он был бы не против, если бы расстреляли. В конце концов, заслужил. Мог предотвратить — и не предотвратил, и какая уже разница, в чём твои оправдания. Нет, себя Сергей не оправдывал — виноват, несомненно виноват. Так же несомненно, что виноват в этом не он один, а значит, и отвечать не ему одному. Так же несомненно, как и тот факт, что машина времени существует и может менять реальность. И что ему понадобится много, много терпения. Ничего. Подождём.