этонемне

— Как за меня матушка всё молила бога... Ерунда все эти дворовые чёрные кошки, перебегающие дорогу на выходе из подъезда. И забытая дома папка с рабочими материалами по последнему делу тоже ерунда, успеет ещё — весь вечер впереди. Нет, этот день был слишком хорош, и ничего не могло его испортить — и солнце светило по-апрельски мягко, и овсянка с утра получилась отменная, и премия наклёвывалась немаленькая, наконец-то можно будет отправить маму в Кисловодск, который год мечтает. — ...всё поклоны била, целовала крест... Даже срочный вызов не напрягал, хотя должен бы. Но сегодня ладно. Иногда можно хоть немного расслабиться, а то свихнёшься. Наверняка опять друг на друга стучат, опять кому-то тётя из-за границы контрабандных кассет навезла. Вот разве что правая нога неприятно ноет при ходьбе — кажется, потянул-таки мышцу во время утренней зарядки. На черта вообще ему этот шпагат, никогда не садился, даже когда акробатика в школе была, нормативы сдаёт слёту, ну и живи себе спокойно, нет, придумал тоже... — ...хлопоты бубновые, пиковый ин-те-рес. Поморщившись только на предпоследней ступеньке, Костенко приглушил своё неуместное в отделении мычание, состроил серьёзную мину и вырулил к стеклянному окну дежурной части, на ходу доставая удостоверение. — Слушаю, — поднял голову молоденький серьёзный лейтенант. — Капитан Костенко, КГБ УССР. Нам звонили от вас. Как всегда, корочка возымела сокрушительное действие — оба дежурных вытянулись по струнке, у лейтенанта аж челюсть отпала. Сергею претило такое отношение, но он понимал, что это неотъемлемая часть работы. Как и открывающиеся везде двери, как и пересуды за спиной. Эти вон тоже потом обязательно поговорят про «что-то молодой слишком». — Да? — на выдохе спросил лейтенант, забыв о субординации. — А кто?.. Холодная вежливость и едва уловимые признаки кончающегося терпения тоже были частью работы. — Где дежурный следователь? Скрыпник фамилия. — Сейчас, — отмер лейтенант, схватившись за телефонную трубку. Быстро переговорив, он подорвался, на ходу судорожно одёргивая мундир. — Я провожу. Увидев, что надо подниматься ещё выше, Костенко только незаметно вздохнул и сделал себе заметку на память полежать вечером в горячей ванне, если не хочет завтра хромать на каждом шагу. «Жу-ра-вль по небу летит... Проклятье, вот пристало». За свой пока не так чтобы большой стаж работы в КГБ Костенко успел увидеть целую вереницу персонажей и мысленно даже выработал классификацию по типажам, в которую в той или иной степени укладывались все его старые и новые знакомые. Типажей было двенадцать, и мысленная картотека постоянно пополнялась новыми экземплярами. Так было удобнее — раз встретив и пообщавшись с кем-то, он уже никогда не забывал этого человека, потом в нужный момент в памяти всплывёт и раздел, и присвоенный личный номер, и краткая характеристика. У капитана Скрыпника на столе не стояло семейных фотографий (все они были стыдливо наклеены на торец шкафа), на полках — то самое подобие порядка, которое наспех наводится в хаосе перед приходом начальства, недавно политый цветок на комоде, порвавшийся плакат «Курсом мира и созидания» аккуратно заклеен скотчем. На то, чтобы всё это заметить, Костенко понадобилась секунда. На то, чтобы составить психологический портрет Скрыпника — в три раза меньше. Капитан по всем признакам был до неприличия честным, наверняка уже попадавшим в капкан между своими понятиями о чести и преданностью Советам. Кроме того, он очевидно не был честолюбивым и потому вряд ли способным подняться куда-то выше своего места. Иллюзий Сергей не строил ни относительно себя, ни относительно других. Основной вывод из всего этого был в том, что капитан Скрыпник не врал, и не стоит опасаться подлога — и такое случалось, что поделать. Значит, его можно было вывести из уравнения с составными частями в виде новейших наушников, которые он только один раз в жизни видел, и то в командировке в Москву, заблокированных калькуляторов, громоздкой поделки в стиле «Счетчик Гейгера своими руками» и бредовых книжечек с царским гербом. А вот знакомого белобрысого наглого парня, просиживающего свои модные джинсы в соседнем кабинете, выводить из него никак было нельзя. «...гуляй, солдатик, ищи ответу... Ещё и улыбается, падла». — Ну здорово, любитель бесплатного кваса. Смотрит странно, зрачки на полглаза, лыбится как идиот — под веществами, что ли, какими? Ещё и ногой дёргает, и пальцы сцеплены. Ну понятное дело, попалась птичка. — Теперь я понял, в какой академии вы учились. В серьёзность зарубежной угрозы в лице этого сопляка Костенко не верил — слишком заметный, для профессионалов критично не привлекать внимания. Однако врождённая методичность и осторожность заставляли ко всему относиться одинаково ответственно. Поэтому Костенко не запер дверь — незачем было намекать, что тут что-то особенное, — и включил радио, заглушая разговор для любопытных ушей. Может, хоть проклятого Бумбараша из головы выбьет, а то невозможно же. — А я понял, откуда у тебя столько импортных шмоток, — не отпуская парня взглядом, Костенко подвинул стул и опустился напротив, вальяжно откидываясь на спинку. — Сначала думал, может, родители где в Польше или ГДР работают, а теперь... даже предположить боюсь. Расположение неудачное, конечно, но на чужой территории и правила чужие, от себя он мог разве что попытаться занять максимум пространства, расстегнуть пиджак и не закрываться руками, подталкивая на откровенность и чистосердечное, желательно с полным списком контактов. В том, что парень шестёрка, он не сомневался, а для методов устрашения сегодня слишком хороший день. И без того чуть не трясётся весь, как бы ни храбрился. «Не бойся, птичка, лети к папочке». Вытащив один из приборов — увесистый, гладкий, приятно в руке держать — Костенко показал его парню: — Узнаёшь вещь? Тот, помедлив, молча кивнул. «Умница». — Это что? — положив прибор на стол, Сергей ультимативно подвинул его двумя пальцами, нарушая чужое пространство. Парень не отстранился, только ресницами взмахнул и соврал почти без размышлений: — Калькулятор. Хорошо соврал, ничего не скажешь, убедительно. Но глупо. — А буквы? Код набери. — Я не знаю кода. Хотел быть Костенко настороженным и располагающим, даже не приказывал ещё — так, вежливо попросил, — но от странной усмешки чуть не взбесился на пустом месте. «Дрянь ты мелкая, я же могу тебя сейчас так приложить, что ты уже через секунду будешь разбитый о стол нос рукой зажимать...» — Я тебе помогу вспомнить, если что. — Я правда не знаю, — бледная рожа напротив сделалась ещё паскуднее. — Это моего друга, а он... не в себе. Что-то было не так — Костенко чуял это печёнкой, но никак не мог ухватить. Потом понял — парень слишком открыто смотрит в глаза. Такие прячут взгляд, как могут, а этот впился в упор и пожирает, рассматривает в деталях, то ли издевается, то ли... — Ну да... Ну да, мне говорили, что с одним из вас что-то не так. Ладно, тогда отложим пока этот момент? Парень едва заметно кивнул. Дурацкие гляделки какие-то получались, как будто он тоже его на слабо взять пытался, но куда тебе, щенок. Вытащив из внутреннего кармана книжечку в рельефной кожаной обложке, Костенко подвинул её по столу чуть дальше, чем калькулятор с буквами. — А это что такое? Он внимательно всматривался в лицо, чтобы не пропустить вздрогнувшей мышцы, изменение взгляда или закушенной губы, достаточно было бы даже знакомого резкого выдоха или дрогнувшей брови, чтобы нащупать слабое место. Но парень при всём своём неумении врать держался не просто нейтрально — откровенно вызывающе. Глазами стреляет, как будто в клубе на танец его приглашать собрался, губы пересохшие то и дело облизывает, не отстраняется ни на сантиметр, ещё и, кажется, вперёд наклоняется. Почему он решил идти на провокацию, кто вообще в здравом уме пойдёт на провокацию КГБ и, главное, зачем?.. Пацан наконец оторвал от него липкий взгляд, посмотрел на вещественное доказательство, со скучающим видом подцепил обложку пальцем, но промолчал. Не придумал ещё, значит. «Ну какой из тебя диверсант, двоечник, сдавай уже свою крышу, может, малой кровью обойдёшься...» Что ж, поиграем по твоим правилам. — Ты зря молчишь, — Костенко понизил голос до своего коронного, наклонился вперед, сближаясь до пределов предписанного. — Я тебе скажу, что это такое. Это паспорт. Ну, по крайней мере, там так написано. Выдан Вершинину Павлу, девятнадцатого апреля две тысячи девятого года. Фотография твоя. Герб царский. Выдан гражданину Российской Федерации. Ну, может быть, приблизительно объяснишь?.. Такое грубое вторжение в личное пространство подействовало — парень наконец отклонился, опустил глаза, бесцельно мазнул грязными пальцами по шее. Получилось-таки выбить из равновесия. — Это друзья, — наконец нашёлся с ответом незадачливый криминальный деятель. — Друзья... пошутили. — Друзья пошутили. Костенко кинул скучающий взгляд за окно, потом откинулся обратно на спинку. — Я книжки люблю, фантастические всякие. Ну там, про будущее. Жюль Верн, Герберт Уэльс про машину времени. — Машину времени. Весь этот балаган затягивался, пора было его завершать. По-хорошему не получилось, значит, придётся действовать по-плохому, а в случае с этой Белоснежкой даже руки марать не придётся — прикрикнуть погромче, он уже поплывёт. — Друзья сделали подарок на день рождения. — Подарок, — усмехнулся Сергей, быстрым взглядом на часы давая мелкому гадёнышу последний шанс. — Да, такой вот паспорт, как будто из будущего, как будто другой страны. Костенко вытащил вторую книжечку, положил на стол рядом с первой: — А другую твоему они тоже подарок сделали? — Ну да, — помедлив, нерешительно ответил пацан, и лимит дружелюбной беседы на этом был исчерпан — видит партия, Костенко очень старался. То, как испуганно расширились эти наглые глаза, как поджались щуплые плечи и беспомощно открылся рот, когда Сергей одним быстрым движением перегнулся через стол и встряхнул его как следует за грудки, доставило ему искреннее удовольствие. — Ты что несёшь, парень? Ты думаешь, я добренький, потому что я тебя кружкой кваса угостил?! Забилась жилка на бледном виске, дрогнули узкие ноздри. Медленно разжать кулаки, пригладить скомканную куртку. — Я офицер КГБ СССР. Я клятву давал. Я таких, как ты, за свою родину рвать буду. Наконец-то подобрался, выпрямился весь в струнку, ни намёка на прежнюю издевательскую ухмылочку. «Так бы сразу». — ВСТАТЬ. Встал, потупив взгляд, сжимая кулаки. Таким он ему нравился гораздо больше — послушным и растерянным, сдавшимся почти без борьбы. Это была верная дорога к успеху, но Костенко уже было трудно остановиться — он потратил на паршивца слишком много времени. — Я тебя за эти две вещи расстрелять могу, — тихо, чётко, предельно внятно, чтобы на подкорке себе его голос выжег. Надо было бы закрепить результат, но внезапный звон выпавших ключей за дверью сбил с нужного настроя и напомнил о том, что пора переходить от слов к действиям. Говорил же утром, отличный будет день. Замечательный, великолепный день с прямой перспективой на госнаграду. — Ну... Ты мне потом всё расскажешь, — не удержавшись от победоносной улыбки, Костенко пошёл на выход, чувствуя на себе тяжёлый взгляд исподлобья. Вызвать машину, забрать людей, вещи и документы. И чтобы никаких следов. «...и где награда для меня, и где засада на меня...» А смазливый всё-таки, гадёныш. Залюбуешься.