Больше, чем...

      Переход позднего зимнего вечера в ночь был почти не заметен — тёмного неба не было видно за тучами, из которых вот уже несколько часов подряд на землю сыпались крупные хлопья снега. Изредка между облаками появлялись разрывы, откуда боязливо выглядывали крошечные мерцающие звёздочки. Впрочем, тучи тут же схлопывались обратно, будто намеренно старались спрятать от людских взглядов своих малюток-подопечных.       Стоял достаточно сильный мороз, и выдохи трёх парней, бредущих по разбитой дороге, чётко обозначались белыми облачками пара. Под тяжёлыми подошвами кроссовок похрустывал свежий снежок, из раскрытых окон домов вылетали обрывки песен или криков — у кого как сложился вечер, — но больше спокойную тишину не нарушало ничего…       — Ой, блять! — вдруг завопил один из идущих. Не успели двое других среагировать — как их друг растянулся посреди дороги, впечатавшись лицом в снег, и сдавленно закряхтел.       — Семён, собака, вставай! — заплетающимся языком проговорил Олег — полный парень с длинными светлыми волосами, сосульками свисавшими из-под капюшона — и протянул посетителю сугроба дрожащую руку. Тот что-то пробубнил себе под нос, нехотя перекатился на спину и рывком поднялся на нетвёрдые ноги. Не без помощи приятеля, конечно.       — Ебать, спасибо, по-братски, — ухмыляясь, протянул Семён, по инерции дёргая ладонь Олега на себя.       Дорога была скользкая, парни — нетрезвые, и это сочетание свело к нулю шансы компании добраться до остановки без приключений. Едва встав на ноги, ребята чуть не улетели обратно в снег, лишь чудом сумев сохранить равновесие. Семён вцепился в рукав стеганки Олега и повис на нём бездвижным мешком, пока длинноволосый парень судорожно размахивал свободной рукой — видимо, старался нащупать опору попрочнее, чем перепивший друг.       — Давайте быстрее, — поторопил Максим, последний член компании, тщетно пытавшийся согреть руки в карманах куртки. Его лицо было прикрыто шарфом и капюшоном — на виду остались лишь слипавшиеся синие глаза и красные от мороза скулы. — Холодно, пиздец, — тихо добавил он и, пошатываясь, пошёл дальше, не дожидаясь остальных.       — Макс, подожди, — протянул Олег, встряхнул головой, откидывая светлые локоны назад, и, едва не падая, побежал следом. Ноги разъезжались, концы шнурков, наскоро затолканные в кроссовки, вывалились наружу и волочились по земле, как четыре грязно-серые змейки.       Семён остался один. Он даже не посмотрел вслед удаляющимся парням: без поддержки Олега удержаться на ногах было куда сложнее, а потому все силы юноша направил на сохранение вертикального положения. Мир вокруг вращался в диком вихре — очертания предметов расплывались, смазывались, сливались в гудящий ком, время от времени вспыхивавший яркими искорками снежинок. К горлу то и дело подступала тошнота, и перед глазами проносились ряды бутылок, армадой расставленные на широком столе: пустые, открытые, запечатанные, содержимое которых в лучах яркой лампы переливалось прозрачной карамелью. Удивительно, что это воспоминание было настолько чётким, что смогло на пару мгновений затмить мутную реальность и вернуть парня в большую тёплую гостиную, где гремела музыка, стучали стаканы… Где жизнь текла весело шипящим алкоголем, а не размазывалась хлипким снегом по асфальту.       Семён покачнулся и снова чуть не улетел в сугроб. Да уж, как бы прикольно ни было поначалу, смешивать всё закупленное явно было плохой идеей…       А остальные, видимо, дожидаться друга не собирались — их тёмные куртки вдалеке уже почти затерялись среди блестящих белых хлопьев. Перспектива остаться ночью на морозе, так ещё и в одиночестве, особо не прельщала — и, взяв себя в руки, шатен сделал глубокий вдох и заорал так громко, как только позволяло свербевшее горло:       — СТОЙТЕ, МАТЬ ВАШУ!       Конец фразы утонул в срывающемся хрипе, но, к счастью, парни поняли посыл без уточнений. Ребята остановились, дождались Семёна, который очень старался не запутаться в собственных ногах на бегу, и, подхватив бедолагу под руки, двинулись дальше.       К безмерному счастью замёрзших до стука зубов парней, остаток дороги к остановке был пройден всего за несколько минут, окутанных плотным коконом ругани, шмыганий заледеневшими носами и далёким завыванием разбушевавшегося ветра. И хоть пришлось простоять под опушённым снегом тополем не меньше получаса, крепко прижимаясь друг к другу и прыгая с ноги на ногу под аккомпанемент скрипевших от влаги курток, троица решила не скандалить с задержавшимся маршрутчиком. Олег попытался: едва завидев две моргающие точки фар, разжал побелевшие губы, выпуская жиденькую струйку холодного пара, вякнул нечто нечленораздельное (но наверняка имевшее огромный смысл) и, распихав друзей одним движением плеч, решительно двинулся навстречу микроавтобусу по заледеневшей трассе. Однако Максим с Семёном не собирались размениваться единственным шансом вернуться домой раньше рассвета. Не сговариваясь, они схватили третьего за край капюшона, обжигая онемевшие пальцы о пропитанный холодом воздух, и грубо вернули в свой тесный кружок. Как-никак, не ему предстояло трястись на кочках в паре метров от обруганного водителя.       Олег дёрнулся, протестующе замычал, злобно помотал головой — и обречённо махнул рукой, признавая поражение. Скованные морозом мышцы медленно, но верно пресекали вялые попытки вращаться проржавленных алкоголем мыслительных шестерёнок. Компания тупо смотрела на чёрные стёкла подъезжавшего микроавтобуса и вытянувшееся лицо шофёра, так же тупо пялившегося на них сквозь ритмично колебавшиеся маятники «дворников».       Едва машина остановилась, шатен и блондин кое-как втащили себя по ступенькам в салон, встретивший их долгожданным теплом и воняющими бензином пыльными сидениями. Олег пробубнил что-то невнятное на прощание, захлопнул за друзьями дверь. Водитель выпустил в окно никотиновую тучку, выбросил тлеющий окурок в ближайший сугроб и, раскатисто прокашлявшись, нажал на педаль. Жёлтенький микроавтобус, покрытый засохшей грязью, медленно пополз вниз по холму, выдыхая в чистый ночной воздух клубы тёмно-серого дыма.

***

      Тепло приятно окутывало замёрзшее тело, согревая каждую его часть, словно одеяло. Уже через несколько минут парни оттаяли, сняли шапки, перчатки, расстегнули куртки и с блаженными улыбками на расплывшихся лицах растеклись по сидениям. Кроме них в маршрутке сидел только один пожилой человек, который — видимо, как и они — задержался в гостях и сейчас, очень уставший, ехал домой. Никто не разговаривал, не обсуждал новые забугорные лекарства и их аналоги, так что в салоне установилась убаюкивающая тишина. Её нарушали лишь звук трения резины колёс о ледяное покрытие дороги и шипевшее радио, которое водитель включил на минимальную громкость.       Парни сидели, прижавшись друг к другу. Максим следил за мелькавшими в окне домами с деревьями, покрытыми снегом, а Семён усердно сверлил взглядом потолок, стараясь унять тошноту, усиленную качкой и невыносимой вонью бензина. Разговаривать не хотелось: обстановка не располагала. Да и навряд ли друзья смогли бы сказать друг другу что-нибудь складное — один был слишком занят делами собственного организма, чтобы выдавить из себя пару-тройку предложений, а другой… А другой думал только о том, как бы не отключиться и не пропустить остановку. Положиться на товарища в этом вопросе было бы самым глупым решением за вечер.       Чтобы не уснуть, Максим отвёл взгляд от пейзажа за окном и бегло осмотрел салон маршрутки. Крошечные лампочки над дверью были погашены, и пространство машины, забитое сиденьями и поручнями, расплылось в монотонном сером цвете, смазывавшем очертания предметов. Глазу не за что было зацепиться, и это отнюдь не помогало держать себя в сознании. Колёса, тихонько шурша, скользили по асфальту. Спереди долетала какая-то песня — кажется, что-то из эстрадного шансона, — и её незатейливый мотивчик настырно вбуравливался в гаснувшее сознание, оседая где-то на периферии. А открывать глаза становилось всё труднее и труднее… Не выдержав напора тепла, скуки и умиротворения, блондин заснул, предварительно ударившись лбом о стекло.

***

      Дверь открылась, и холодный воздух прорвал объятия сна, пробежался по ногам, груди и рукам, защипал щёки. Максим, волей случая попавший на место ближе к окну, открыл глаза и поёжился, запахивая расстёгнутую куртку. Какого чёрта?       Выглянув на улицу, он заметил, что единственный попутчик покинул маршрутку и теперь, пошатываясь, семенил по направлению к горящим окнам многоэтажек на горизонте, ярко-жёлтыми квадратами выступавшим из тьмы снежной ночи. Угораздило же его выйти именно сейчас!       Парень прерывисто вздохнул и откинулся на спинку кресла, ожидая, когда водитель соизволит закрыть дверь. К счастью, тот и сам не хотел впускать в согретый батареями салон микроавтобуса морозный зимний воздух. Когда замок тихонько щёлкнул, машина мягко дёрнулась и вновь зашуршала по грязному утрамбованному снегу. «Наконец-то, » — девятиклассник раздражённо вздохнул и, привалившись плечом к окну, закрыл глаза, стараясь вернуться в мир воздушных сновидений, откуда был бесцеремонно выдернут пару минут назад. Но у внезапно появившихся головной боли и лёгкого головокружения, видимо, были на него свои планы. Сколько бы парень ни вертелся, сон не приходил. В конце концов юноша решил сдаться и потратить накопленные за кратковременный отдых силы на поиск спасения от всё нараставшей боли.       Вдруг блондин осознал, что не видит рядом Семёна. Куда он мог деться? Неужели этот пьяный придурок вышел на одной из остановок? Осмотрев салон, Максим убедился, что едет один.       — Блять, — тихо выругался он и прощупал внутренние карманы куртки в поисках телефона. Тот завалился под подкладку — скользкая потрёпанная ткань резко топорщилась, выделяя округлые очертания гаджета. Максим по привычке закатил глаза и дрожащими пальцами нащупал узкое отверстие в смявшейся ткани, откуда, извернувшись, кое-как выудил мобильный.       Тот отказался включаться. Батарея, кажется, села ещё у Олега дома, а повербанк был благополучно оставлен среди армады пустых бутылок на кухне.       «И что теперь? — школьник напрягал мозг, усиленно обдумывая ситуацию, но затуманенный головной болью и алкоголем разум отталкивал всё, что было связанно с логикой, рассуждениями и здравым смыслом. Опустевшее сознание заполняли только общие факты, очевидные сведения и никому не нужные мысли на отвлечённые темы. — Если он ушёл, то наверняка валяется теперь в снегу хрен знает где. Блять, если бы зарядка была… Твою ж мать…». Максим нервно втянул в себя воздух, впихнул бесполезный телефон в карман джинсов и в отчаянии хлопнул себя по коленям. Он злился на друга, переживал за сохранность его задницы — и сердце колотилось, как бешеное, в ответ на бурлящую смесь тревоги и гнева.       Погрузившись в пучины слепой паники, юноша не сразу осознал, что шлепок ладоней по плотной ткани брюк прозвучал как-то… неестественно звонко. Да и не помнил он, чтобы колени когда-либо были настолько мягкими и тёплыми на ощупь. Понимание юркой змейкой скользнуло в круговерть мыслей в его голове и свернулось уютным калачиком где-то на уровне продолговатого мозга.       Сомнений быть не могло.       Старичок-террорист перед уходом подкинул ему бомбу.       На мгновение школьник забыл, как дышать. Он боялся шевелиться, чтобы ненароком не задеть какой-нибудь механизм и не привести адскую машину в действие. Впереди ни о чём не подозревавший водитель спокойно крутил баранку руля, заходя на повороты, позвякивал железными монетками в кармане, щёлкал кнопочками радиоприёмника, меняя одни заедающие песенки на другие… Наивный. Он не знал, что по милости престарелого террориста вот-вот должен был взлететь на воздух вместе со своей дорогой маршруткой и девятиклассником на заднем сидении.       Максим сглотнул. В фильмах на бомбы всегда ставили таймер: миниатюрные часы с ярко-зелёными цифрами на экране, отщёлкивающие последние секунды жизни тех, кому не посчастливилось оказался поблизости. Парень сжал кулаки и медленно опустил взгляд на ноги. Разум стискивали ледяные судороги страха, стоило юноше хоть на секунду задуматься о количестве оставшихся ему мгновений, но он обязан был хотя бы морально подготовиться к неизбежно скорому финалу…       Максим увидел, что хотел.       Максим едва успел сдержать крик ужаса.       На коленях Максима лежала голова Семёна.       Не отдельно, конечно — присоединённая к телу, вальяжно развалившемуся на соседнем сидении.       — Как, чёрт возьми? Как? — блондин не знал, чему удивлялся больше: тому, как друг умудрился принял такое положение, или собственной слепоте. Ладно, пускай просмотрел, не заметил спящую тушку, но не почувствовать тепло мягкой щеки на коленях — это надо было постараться. — Я дебил, — и парень смачно шлёпнул себя по лбу.       Однако чувство облегчения, зародившееся где-то в сердце, уже взялось за тугой нервный узел желудка и принялось бережно его распутывать, распространяя по онемевшим венам приятное тепло. Или что-то такое — Максим не очень хорошо разбирался в человеческой анатомии, а с метафорами предпочитал и вовсе не пересекаться. Главное, Семён был в порядке. Кто знает, что случилось бы с ними обоими, если бы хоть одно из его предположений оказалось правдой…       — Эй, еблуша, — прошептал парень, наклонившись к самому уху одноклассника. — Просыпаться собираешься?       Судя по отсутствию реакции, просыпаться пригревшийся на коленях друга шатен не планировал: видимо, слишком хорошо накачался. Бить его по щекам, как это делали в фильмах, Максим больше не решился — возможно, это и был самый эффективный способ выйти из сложившейся ситуации, но громкие шлепки и недовольное ворчание спящего наверняка привлекли бы внимание водителя и (не дай боже) сложили у того в голове неправильную картину происходящего. Учитывая обстоятельства, нельзя было позволить ужасно неправдоподобным кусочкам пазла даже появиться на свет, чтобы не испортить репутацию среди городских маршрутчиков; потому все силы пришлось бросить на аккуратное приподнимание головы попутчика и не менее осторожную попытку вернуть его в подобие сидячего положения. Конечно, окружение не собиралось подстраиваться под намерения молодого человека: куртка с дутыми рукавами сковывала движения, растягивалась и скрипела синтетической тканью; окно со слишком холодным и толстым стеклом ограничивало и без того узкое пространство для манёвров, а потёртая спинка кресла завершала начатое, подпирая локти и не позволяя как следует согнуть руки; сам Семён, обмякший во вспотевших ладонях блондина, мешал своей неестественной текучестью и весом, будто сосредоточенным в верхней части тела. Однако через некоторое время юноша, почти потерявший терпение и веру в успех, смог-таки отвоевать своё личное пространство. По возможности закрепив друга на месте с помощью свесившегося из кармана конца шарфа и оставив того досыпать остаток пути под мерное покачивание салона микроавтобуса, девятиклассник еле слышно усмехнулся и облокотился на подоконник, сосредоточившись на разглядывании проплывавших мимо многоэтажек, среди которых он постепенно начинал улавливать очертания знакомых зданий и аллей. Водитель сбавил скорость, хотя дорога была почти пуста, и не спеша покатил по въевшимся в память парней улицам, понемногу приближаясь к концу рабочей смены и нужной ребятам остановке. Предстояло как-то отвязывать Семёна от кресла и будить того, прежде чем вытолкнуть в колючие объятия промёрзшего насквозь ночного воздуха.       Из размышлений о том, как выволочь шатена из фазы глубокого пьяного сна в реальный мир, Максима выволок сам одноклассник — он уже давно ослабил шерстяную хватку шарфа на поясе и, непроизвольно «отклеившись» от грязной спинки сидения, медленно сползал вбок на поворотах, пока наконец не прилёг щекой на плечо своего соседа, перепугав того до коликов в желудке.       — Семён, ну хорош уже! — свободной рукой юноша попробовал вновь отодвинуть шатена, но в этот раз не сумел совладать с застрявшей в проёме между креслами курткой. От бесплодных попыток вновь разболелась голова. Едва слышно простонав от усталости, парень решил отступиться от завета одного из любимых героев и всё же выбрать меньшее зло: сдаться, смириться со сложившимся положением и преодолеть крохотный отрезок пути до остановки, не пытаясь вернуть что-либо в нормальное состояние. Он и так успел измучиться за самые худшие полчаса, проведённые в маршрутке, а впереди ждала дорога до дома — не столько продолжительная, сколько непосильно обременительная своим существованием.       Стоило бы взять такси. Выбросить Семёна на ступеньки у подъезда и, забыв про его существование, доехать до собственного в безмятежном одиночестве.       В лобовом стекле Максим уловил свечение вывески магазина у остановки и заставил себя прочистить горло. Злоба на весь мир душила сонливость, но не могла справиться с раскричавшимся чувством стыда, приправленного абсолютно неуместным смущением. Так стрёмно ему ещё никогда не было. С каждой секундой финал поездки становился всё ближе, а парень не мог думать ни о чём, кроме водителя, который в любой момент мог заглянуть в салон — неважно, по какой причине — и увидеть юных пассажиров, прижавшихся друг другу, как грёбаная парочка гомиков. Вроде бы, ничего такого, ребята устали после долгого вечера, но как же сильно дрожал голос, когда блондин выдавил из себя:       — На остановке остановите.       Маршрутка, будто из жалости, повинуясь просьбе, мягко притормозила у клочка тротуара с шиферным навесом и распахнула дверь. Максим схватил друга за плечи и, не церемонясь, выволок на улицу — разбираться с его бессознательным состоянием не осталось времени. Стараясь как можно быстрее уйти из поля зрения водителя, как ни в чём не бывало покатившего дальше по хрустящей дороге, парень чуть ли не бежал по бело-жёлтой «зебре», таща Семёна за собой. От грубой тряски тот наконец проснулся; вот только признаки жизни начал подавать не сразу — и, как позже заключил блондин, лучше бы вообще не начинал. Сначала девятиклассник тупо таращился перед собой, оглядывая знакомую местность мутными глазами и не узнавая, казалось бы, привычных силуэтов зданий в лимонном свете грязных фонарей. Потом вдруг начал вырываться из жёсткой, но не слишком уверенной хватки друга, размахивать ругами, лягаться, бесцельно избивая воздух: видимо, старался то ли врезать своему «спасителю», то ли повалить того на обледеневшую землю, то ли… Впрочем, размышлять о намерениях шатена изначально было бессмысленно — да и проезжая часть наконец уступила место тротуару, знаменуя завершение очередного испытания в вечернем путешествии школьников. Максим, выдохнув, разжал замёрзшие пальцы, и Семён на нетвёрдых ногах завалился куда-то вбок, разрезая морозный воздух красными ладонями и нечленораздельными воплями.       Обернувшись, блондин всплеснул руками, провожая взглядом ярко-оранжевую маршрутку, упорно карабкавшуюся на заснеженный мост. На остановке простучал по рельсам трамвай, из дверей которого высыпали припозднившиеся несколько человек и разбежались по ночным переулкам, после чего, протяжно зазвенев, умчался развозить оставшихся пассажиров по домам. По дороге иногда проскальзывали машины, отражая в тонированных стёклах переливавшуюся вывеску «ЦВЕТЫ» (хотя этому магазинчику давно следовало бы закрыться). Наконец, убедившись, что потенциальных зрителей грядущей сцены собралось ничтожно мало, юноша повернулся к однокласснику, который стоял, опираясь на бетонный столб с пёстрыми лоскутами объявлений, и чудом удерживался на трясущихся ногах. Во взгляде его карих глаз наконец появились отблески прежней осознанности.       — Макс?.. — лениво протянул Семён, когда смог сфокусировать раздробленное внимание на друге. — Это ты?       Размягчённый язык еле ворочался в онемевшем рту, отказывался сплетать развязавшиеся звуки в слова. Макс взъерошил растрёпанные волосы.       — Я, я, — выдохнул он, застёгивая распахнутую куртку и натягивая капюшон. Боль в голове потихоньку шла на убыль. — Пошли, тебе домой пора.       Решив не церемониться, блондин схватил друга за локоть и потащил дальше по разбитой ямами дороге.       — Стой, Макс, стой, — тот вновь начал вырываться, вынуждая провожатого остановиться. — А где мы?       Его ноги окончательно отказались работать: Семён сел на землю, в очередной раз ошалело оглядываясь вокруг.       Не сдержавшись, Максим хмыкнул в растянутый шарф, поймав вытянутое, беспомощно бледное лицо одноклассника, невзрачно освещаемое соседним фонарём. Начавшие неметь пальцы машинально натянули вязаную ткань на нос. Холод становился злее с каждой секундой, красные ладони рвались в привычное тепло карманов — но вместо того, чтобы плотнее укутаться в наскоро натянутую крутку, юноша присел на корточки и протянул руки к расстёгнутой парке друга. Конечно, стоило бы одеть его ещё в маршрутке: тогда, возможно, мальчики не забыли бы в салоне Семёнову шапку, которая теперь ехала чёрт знает куда в тарахтящем одиночестве микроавтобуса. Но хер с ней, шатен без кусочка тряпки на голове не развалится. А вот без верхней одежды…       — Не надо! Не надо! Мне жарко! — вдруг заорал непротрезвевший девятиклассник и с силой пихнул друга в грудь, от чего тот едва не растянулся на обледеневшем тротуаре.       — Жарко? Ты, блять, градусник видел? — блондин попытался вспомнить цифру из прогноза погоды, но смог воскресить в памяти лишь белый шум, пробудивший едва заглохшее шипение в ушах. Это подстегнуло и без того взвившееся раздражение. — Если ты не чувствуешь, на улице ахуеннейший мороз. Дай застегнуть.       Он с силой свёл разметавшиеся по снегу полы куртки, с первого раза смог соединить две части замка и, едва не защемив пальцы, дёрнул застрявшую в ткани собачку. Семён взвыл, как от выстрела на поражение — и завалился на спину, раскинув руки в стороны.       — Нет! Не дам! — то ли закричал, то ли заскулил он, приложившись затылком о бордюр, но всё ещё упорно отбиваясь от рук того, кто пытался спасти его от обморожения.       Кажется, Максим даже разглядел слёзы в уголках глаз друга. Однако, видимо, удар получился недостаточно сильным, чтобы вбить в заспиртованный мозг последнего здравый смысл и хотя бы крохи адекватности. Недолго думая, парень рывком поднял одноклассника и забросил его болтавшуюся руку себе на плечо. Краем уха он уловил едва сдерживаемые всхлипы. Нужно было двигаться — иначе неизвестно, кто расплакался бы первым.       — Ладно, не бесись. Не буду я тебя трогать. Пошли уже, — выплюнул он резче, чем планировал, но возражений больше не услышал — и не смог сдержать вздох облегчения. Слегка преждевременный, быть может, зато освободивший наконец грудную клетку от осевших в лёгких злобы и отчаяния.       Придерживая кряхтевшего от боли Семёна на уровне рёбер, Максим наконец смог сдвинуть его с места. Старт был объявлен; оставалось доползти до финиша.

***

      «Почти пришли.»       Эта мысль могла бы придать сил, если бы у парня осталась хоть капля. Вести Семёна было тяжело, и не только из-за веса: тот так и норовил споткнуться на ровном месте и полететь лицом в размокшую грязь. Руки дрожали, расплывшиеся от нагрузки мышцы ныли, мозг отчаянно молил об отдыхе, путая натруженные ноги. Максим был уверен, что его другу было не легче, но не мог убедить в этом изнывавшие полушария, которые были готовы обвинить в своих страданиях кого угодно и что угодно — а так уж вышло, что ближе всего оказался сопевший от натуги шатен. Время от времени провожатый ненароком задевал челюсть своего ведомого плечом, отчего тот вздрагивал и недовольно бурчал что-то невнятное. А блондину было уже почти не стыдно за то, что «ненароком» ещё десять минут назад превратилось в способ выместить на ком-то проснувшуюся ненависть к миру.       От появления сизых отметин на лице шатающегося девятиклассника спасла карусель на детской площадке, приветливо блеснувшая красным металлом из темноты двора. Следом за ней замигали бликами прутья забора, выхватившие ослепительно яркий свет фар проезжавшей машины. Сбоку триумфально хлопнула магнитами подъездная дверь, расплющив засидевшегося на ней старого круглого паука. У Максима подогнулись колени.       Почти. Осталось дойти до нужной площадки и сдать Семёна в надёжные руки родителей, которые потом будут вольны делать с ним, что угодно. Только бы дойти. Донести свой нестойкий груз на вспотевших плечах.       На лице блондина мелькнула усталая улыбка — которую, впрочем, стёрло воскресшее воспоминание о длинноволосом парне, предоставленном самому себе ещё час назад. «Интересно, как там Олег? Дошёл ли он до дома или упал где-нибудь по дороге?» — всё крутилось в голове, сплетая раздражение, обиду, боль и радость скорого освобождения в гудящий водоворот, сушивший горло и застилавший глаза дымкой. Больше всего бесило то, что узнать об исходе путешествия третьего друга и быть спокойным хотя бы за него не давал севший телефон (возможно, тоже оставленный на сидении маршрутки). Злило то, что именно Максим оказался самым трезвым в компании. Убивал тот факт, что на него ложилась ответственность за остальных, что он, а не кто-то другой, должен был тащить их по хлипкому снегу и глотать слюни, чтобы хоть немного заглушить тревожно бьющееся сердце. Как же хотелось стать Семёном, болтавшимся на чужом плече и ни о чём не думавшим…       — Ой, блять! — внезапно закричал шатен, споткнувшись об очередную кочку на дороге.       Зазевавшись, его группа поддержки не успела вовремя среагировать — и, увлекаемые беспрецедентной силой гравитации, мальчики утонули в обледеневшей корке ближайшего сугроба.       Треск хрупкого слоя льда, сломавшегося под их весом, навеки выцарапал в памяти Максима тот вечер под зимними звёздами, скрытыми клубившимися тучами. Семён сипло крикнул, когда его ушибленный затылок встретился с незастывшей чавкающей грязью. А блондин, покрывая жизнь трёхэтажным матом, не сразу понял, откуда взялась боль в носу и почему на щеке его одноклассника остались кровавые кляксы. В голове пульсировала боль, сковывавшая всё лицо и, кажется, временно отключившая чувствительность — как иначе объяснить, что он не заметил, как подбородок расчертили две тонкие бордовые дорожки?       — Твою мать… — выдохнул школьник, едва приподнявшись на согнутых руках.       Его друг простонал что-то невнятное в ответ. Максим не видел его лица — только что-то розовое, размазанное по реальности полупрозрачной губкой слёз. И — странно — чувствовал явственное тепло разбитым носом, хотя губам было непривычно тяжело двигаться. Парень приподнялся чуть выше, сморгнул солёную плёнку с глаз и вытер кровь кулаком, измазанным в снегу. Голова трещала. Видимо, решила отыграться за небольшой перерыв, взятый после выхода из маршрутки.       Блондин, зажмурившись, постарался дышать глубже. Боль всё не уходила: наоборот, сильнее сжимала раскрасневшееся лицо в тиски; ладони, тонувшие в заснеженной грязи, медленно разъезжались в стороны, не в силах найти хоть какую-то точку опоры. А приоткрытые губы вдруг уловили чьё-то быстрое тёплое дыхание, едва заметно отдававшее пивом…       Семён.       Он помог девятикласснику немного прийти в чувство. Шмыгнув почти переставшим кровить носом, тот одними глазами огляделся, оценивая обстановку и понял, что нависает над распростёртым в сугробе другом, почти касаясь его губ своими.       — Блять… — измождённо протянул Максим, разрешая стыду намочить ресницы новой порцией непрошенных слёз. Как же сильно ему хотелось вернуться в прошлое и отменить эту ебланскую поездку!       Дыхание Семёна стало настолько поверхностным, что едва ощущалось даже на таком близком расстоянии. Тревога снова всколыхнула сердце, разъедая грудь взбесившей кровью; не хватало ещё, чтобы шатен умер, чуть не дойдя до дома. Сдавленно прокряхтев, юноша уцепился за шмотки снега, не растаявшие от тепла, источаемого люком канализации, и заставил себя подтянуться.       Одноклассник спокойно наблюдал за его потугами, не потрудившись даже приподнять голову. Прищуренные глаза цвета горького шоколада как никогда сосредоточенно всматривались в лицо блондина, и замёрзшие веки чуть подрагивали, выдавая полную сознательность их обладателя.       — Ну ты и скотина… — выдавил из себя Максим, скрипя зубами от злости, и едва сдержался, чтобы не врезать развалившемуся в грязном снеге другу.       Он устал волноваться. Устал быть трезвым. Заебался плестись по улице. Заебался умирать от смущения каждый раз, когда случайные свидетели их небольшого путешествия оказывались слишком близко.       Он просто хотел вырубиться и забыть обо всём произошедшем, как о чересчур реалистичном кошмаре.       Семён был очевидно против. Стоило Максиму встать на четвереньки, шатен крепко, почти судорожно схватился за ворот его куртки и рывком притянул к себе: от внезапного напряжения дутая ткань протяжно заскрипела и, сдавливаемая ногтями, едва не лопнула под напором взбитой набивки. Девятиклассники вновь оказались лицом к лицу, на неуютно близком расстоянии, которое слишком явственно выходило за рамки приличия, построенные в их прежде беззаботно-весёлом мирке. Тёплый воздух с въевшимся в него привкусом спирта щекотал кончик носа, ржавчиной проходился по серебристому металлу префронтальной коры, выжигал усталость всплесками адреналина и бешеным ритмом колотящегося сердца.       — Ахуеть… И как это, блять, понимать? — выдохнул парень, волей случая оказавшийся сверху, и, чуть отвернувшись, поморщился. Руки, вновь утопавшие в грязи, были заняты попыткой удержать между ребятами хоть какую-то дистанцию, что лишало возможности убрать замёрзшие пальцы друга с натянутого воротника, который неприятно давил на шею.       Семён помотал головой, безнадёжно пачкая разметавшиеся волосы, и, с трудом сфокусировавшись на переносице приятеля, что-то жалобно пробормотал.       — Слушай, я понимаю, что тебе тоже не очень прикольно биться головой и зарабатывать сотрясение. Но не думаешь, что это уже, блять, слишком? Мы весь вечер выглядим, как ёбаные геи, — выпалил блондин, отвоевав ещё несколько миллиметров свободного пространства.       Ситуация катастрофически быстро выходила из-под контроля — и если бы куртка выскальзывала из онемевших ладоней натужно шмыгавшего темноволосого юноши чуть быстрее, у Максима сохранились бы шансы что-то исправить. Возможно, даже вернуть чувства в привычное русло и сделать вид, будто ничего между ними не было (к тому же, если подумать, разве на самом деле что-то было?). Но шатен только сильнее ухватился за глянцевую ткань и вдруг всхлипнул:       — Ну почему ты злишься?       Слишком ожидаемо, глупый вопрос вызвал слишком предсказуемую реакцию: гнев, до поры до времени клубившийся в груди сизым дымом и вырывавшийся лишь изредка, по чуть-чуть и со свистом, как пар из кипящего чайника, забурлил и перелился через край, обдав более трезвого юношу обжигающей волной негодования, от которой зазвенело в ушах. Голова неприятно пульсировала, вколачивая в сознание единственную выжившую в аффекте мысль: как же он ненавидел этот вечер. Парень открыл рот, чтобы выплеснуть скопившуюся желчь в лицо виновнику всех его несчастий — как вдруг понял, что не может говорить. Его грубо, очень грубо заткнули, накрыв покрасневшие от холода и злости губы своими, протиснувшись языком сквозь расступившиеся ряды зубов и перехватив и без того срывавшееся дыхание.       Максим замер. Мир засветился красным — перегруженный мозг отчаянно просигналил «SOS» и отключился окончательно, забрав в небытие противно визжавшую в ушах сирену. Краем умершего здравомыслия школьник отметил, как разъезжаются руки в мутно-коричневой жиже, как он невольно нагибается ниже, как будто не хочет прекращать это безумие, как мышцы безнадёжно деревенеют, лишая возможности пошевелиться, сделать хоть что-то, вырваться в привычную, нормальную, адекватную реальность, где он не целовался взасос со своим лучшим другом. Где не отвечал с удвоенным кортизолом рвением, всё сильнее вжимая того в землю. Где не чувствовал привкуса солода на языке, смешавшегося в немыслимом коктейле с прочими ароматами, настолько плотно соединившимися друг с другом, что разобрать их на отдельные детали стало невозможно.       Максим готов был дать пощёчину тому, кто сотворил с ними и их дружбой такое. Но ведь он сам прикусывал уголки рта шатена и не позволял тому закончить несуразный, неправильный поцелуй. Он сам не прерывал это безобразие. И не хотел прерывать. В этом, по-видимому, и состояла главная проблема. В нём. В алкоголе, впитавшемся в слюну. В почему-то спасовавшем мозге. В агрессии, которая наконец нашла выход.       Кто мог предположить, что небольшая вечеринка у Олега закончится именно так? Почему она должна была завершиться здесь, в этом сугробе? Как так сложилось, что их финальным воспоминанием о встрече стали суховатые, но от того не менее мягкие губы, прижатые к влажным дёснам?       Семён, не прекращавший задавать себе такие же вопросы и не находивший ответов, вдруг осознал, что действовать вновь предстояло ему, заварившему эту кашу, больше похожую на пьяный бред. Блондин не заметил, как руки одноклассника отпустили его чудом уцелевший воротник и с силой упёрлись в грудь, вынуждая оторваться, отдышаться, осмотреться — и понять, что только что произошло.       Ребята замерли, глядя друг другу в глаза. Слова, застрявшие в горле, свернулись в тугой комок, вызвавший приступ тошноты, который подавила захватившая контроль над телом крупная дрожь. Никто не решился продолжить или хотя бы ослабить повисшее в воздухе напряжение, гадая, что могло стать её первопричиной: холод ли, о котором друзья напрочь забыли, или спрессовавшее их разум перевозбуждение, перемоловшее обоих в нечто… аморфное. Незнакомое. Нечто с грязной одеждой и волосами, мокрыми красными щеками, дышавшее тяжело и как будто нехотя.       Максим с трудом смог подняться и отряхнуть руки, запачкав тёмными каплями снежный покров тротуара. Его всё ещё трясло, и попытки оттереть мокрые пятна с джинсов обернулись поражением — очередным за этот безумно долгий вечер, почему-то не желавший заканчиваться, вцепившийся в жизни ребят промозгло-когтистыми лапами и бесцеремонно разорвавший их бесшабашную идиллию на куски. Судорожно вздохнув, парень протянул руку однокласснику, который всё ещё лежал, закрыв лицо ладонями, и часто-часто дышал, будто был не в силах проглотить и толику воздуха. Не дождавшись ответной реакции, блондин нервно схватил друга за локоть, рывком поставил на ноги (вдруг подкосившиеся у обоих), осторожно, как раньше, помог удержать равновесие и, не говоря ни слова, медленно двинулся в сторону маячившего вдалеке огня фонаря у нужного подъезда. Его рука по привычке легла на талию Семёна и осталась где-то на уровне рёбер — однако теперь пальцы касались парки совсем невесомо, не столько из-за грязи, сколько из-за того, что было скрыто под ней.       Семён чуть покачивался из стороны в сторону и временами дёргался, как ужаленный, но в целом шёл гораздо увереннее, чем раньше: переставлял путавшиеся ноги на удивление ровно, не норовил на каждом шагу упасть в одну из ям на дороге и разбить лицо об асфальт. Слякоть неспеша стекала с его куртки и слипшихся волос, расчерчивая подъездну́ю неровными, почти незаметными в темноте крапинками. Почему-то вылавливать их очертания в ночной тишине было жутко — горло тисками сжимал страх, от которого всё не уходившая дурнота начинала зловеще копошиться в спазмированном желудке. Однако Максим всё равно не мог заставить себя оторваться от картины, которую они невольно рисовали на сером полотне улицы; было в ней что-то особенно завораживающее, осмысленное, пусть и до странности интимное.

***

      Парни распрощались на ступеньках. Оба, не отрываясь, долго смотрели друг другу в глаза, хотя по коже бегали мурашки и мышцы умоляли своих хозяев отвернуться, убежать, спрятаться — сделать что угодно, лишь бы прекратить пытку, которую они сами себе придумали.       Ребята послушались одновременно: не оборачиваясь, шатен с первого раза набрал верный код на домофоне и судорожно сжал ручку подъездной двери; Максим натянул на заледеневшие волосы капюшон и зашагал прочь. Ликующий писк и слишком поспешный хлопок подъездной двери догнали последнего, когда деревья уже соорудили из голых ветвей дырявый занавес, окончательно разделивший одноклассников. Даже так, блондин облегчённо выдохнул: пусть и со всеми сопутствующими трудностями, Семён добрался до места назначения, и ответственность за его дальнейшую судьбу снималась с его, как оказалось, до жути безответственного ровесника.       Тёмного неба всё так же не было видно за тучами, как и пару часов назад, но снег давно перестал. Девятиклассник шёл домой, низко опустив голову. Воспоминания стайкой мотыльков ворвались в открытое окно его разума, когда боковое зрение выхватило издалека силуэт промятого сугроба и кучи грязи с едва зарубцевавшимися шрамами, оставленными телами двух школьников не так давно. Щёки вспыхнули, сердце пропустило пару ударов, и Максим отчаянно замотал головой, вытряхивая роившиеся мысли-вредители и крепко запирая их за воображаемым стеклом форточки. Что произошло там, забудется с рассветом и никогда не промелькнёт в их с Семёном общении — это парень мог с уверенностью заявить и другу, и себе. Но принять тот факт, что его взгляд всё равно был направлен только на свежий грязный след на раскатанном асфальте, оказалось сложнее. Юноша упорно игнорировал его, забивал в дальние уголки сознания, старательно запечатывал фантазиями о скорой ссоре с родителями, грядущем крепком сне и уже наступившем понедельнике, наверняка подготовившем сколько-нибудь контрольных или самостоятельных работ по темам, учить которые блондин не собирался.       Толстым слоем отрицания оказалось покрыто и осознание, что погрузиться в отчаяние с головой парню не давала неконтролируемая радость от того, что не засохшие пятнышки на дороге оставались целыми: не раскатанные многокилограммовыми шинами, не растоптанными ребристыми подошвами ботинок, не расколотые временем и не унесённые по крошкам ветром. Его и Семёна персональный ад, приправленный стыдом, сохранился в первозданном, до боли отчётливом грязном виде, и даже небо оказалось не в силах припорошить его, так вовремя израсходовав запас невинно-белых снежных хлопьев.       Максим не мог признать, что мысль о том, что это останется с ними навсегда, расцветала в его груди беспокойной эйфорией. У него получалось только прятать её за кривой улыбкой, расчертившей лицо.