Раз - дракон, два - дракон, три - дракон

Иногда Северус Снейп думал: «Почему, когда ты совершенно уверен, что все плохое в жизни уже позади, на тебя обрушивается твой самый страшный кошмар?» Гарри уходил. Не умирал, не переставал любить – просто выцветал, точно старая маггловская фотография. Если особо не присматриваться, это был все тот же восхитительный золотой дракон (или молодой мужчина, каким его большую часть времени видел Северус). Только вот в глазах с некоторых пор поселилась пустота. Она поднималась откуда-то со дна, медленно заливала радужку зрачков, отзвуком нездешней тьмы метила лицо, стирала улыбку с губ. Раньше Гарри часто улыбался. В Хогвартсе эта улыбка несказанно раздражала профессора Снейпа, который не видел в поттеровской ситуации ровно никакого повода для веселья. Потом от нее стало болезненно щемить сердце. Потом… Ради этой улыбки он снова научился летать. Снова научился жить. А теперь ее не стало. Нет, какие-то таинственные мускулы по-прежнему приводили в движение уголки губ, вздергивая их вверх, на смуглых щеках привычно обозначались ямочки, возле глаз лучиками разбегались морщинки. А улыбки не получалось. И Северус об этом знал. Но хуже всего то, что об этом знал Поттер. И продолжал улыбаться. Северус никак не мог вспомнить, когда это началось. У драконов действительно не очень хорошо с ощущением времени, особенно если им никто не читает вслух газеты. Впрочем, зимы они не заметили. Небо. Любовь. Непреходящее ощущение сумасшедшего восторга жизни, какого Северус не испытывал вот уже… Да, пожалуй, никогда и не испытывал. Поттер… Он был лучший. Самый совершенный на свете. Золотой дракон. Теперь Северус мог наконец признаться себе, что все эти годы по-прежнему представлял себе Гарри колючим нескладным подростком, временами напоминающим то олененка, то щенка. Его хотелось обнять, согреть, прижать к груди, укрыть от всего мира. Умереть за него. Тот молодой энергичный мужик, что ворвался в пещеру умирающего дракона чуть больше года назад, казалось, совсем не был похож на прежнего Поттера: широкие плечи, уверенный взгляд, умение управлять ситуацией и принимать нестандартные решения. Брать ответственность на себя. Весь он был другой. Но вот улыбка… Улыбка была та самая. И за нее по-прежнему хотелось умереть. Или жить. А еще у Поттера неизвестно каким образом сохранилась совершенно потрясающая способность творить чудеса буквально из ничего, голыми руками. (И беспалочковая магия была здесь ни при чем.) Одни тюльпаны, небрежно подсунутые под нос дракону, чего стоили! Или спасенное крыло… Или… стриптиз… (Вспомнив об этом, Северус непроизвольно сглотнул слюну. Проклятый мальчишка!) А потом… самое большое чудо – сам Гарри. Мучительная откровенность разговоров. Нежная ласковость рук. Совместные «драконьи сны». Пронзительная обнаженность полетов. Рождество. Девятое января. Золотой дракон. Но теперь… Кажется, все же это началось весной. «Извини, Северус, полетай без меня, настроения нет…» «Если можно, не сегодня… Устал я чего-то… зверски». «Ничего не хочу. Даже есть. Должно быть, весна». В долине снова цвели тюльпаны. Только Северус не мог притащить охапку Поттеру под нос. Драконы не приспособлены для подобных подвигов. Их когти легко пропарывают рыцарский доспех, но не могут сорвать цветок, не повредив его. Осознав эту нехитрую истину, черный гебридский в ярости изрыл своими бесполезными когтями несколько квадратных ярдов земли, бывшей некогда куском цветущего луга, превратив его в безобразный хаос искуроченных цветов, травы, бурого чернозема. А злобный драконий рык, определенно, был слышен не только в самой долине. Наверное, поэтому золотой дракон, нежившийся на солнышке у входа в пещеру, выглядел встревоженно. «Что случилось, Северус?» Снейп к тому моменту так устал от игр в молчанку и постоянных недомолвок, что брякнул предельно честно: «Пытался нарвать тебе тюльпанов… Только вот…» — он протянул вперед правую лапу, где между когтями застряли жалкие пучки какого-то зеленого безобразия. Золотой дракон очень аккуратно стряхнул безобразие на землю. Пристально посмотрел Северусу в глаза. «Ты хотел принести цветы? Мне? Тюльпаны?» «Они все равно ничем не пахнут, Поттер. Забудь». Гарри улыбнулся. Кажется, именно тогда Северус в последний раз и видел у него на лице ту самую, настоящую улыбку, а не ее качественную имитацию. «Они пахнут весной, Северус. Спасибо!» Снейп искренне изумился: «За что? У меня же ничего не вышло». «Вышло, — снова улыбнулся Поттер. – Разве ты не видишь? Вот же они. Целое ведро». И повел крылом, как будто погладил разноцветные лепестки. На миг Северусу показалось, что рядом с Гарри и вправду возникло целое ведро тюльпанов. Поттер умел такое: маленькое пронзительное волшебство. Умел. Вся суть была в проклятом прошедшем времени. Сначала в их жизни стало меньше смеха. Потом – полетов. Потом – страсти. Потом – близости. Дольше всего держались разговоры. Но и они постепенно сошли на нет из-за тотального отсутствия откровенности. Получать в ответ на свои отчаянные вопросы очередной поток великолепно продуманной лжи не хотелось. Осталась нежность. Хрупкая и болезненная, как нескладная девочка-подросток, выросшая в мрачном подземелье. Откуда у него взялись эти странные ассоциации, Северус не знал, да и не желал знать. Только вот такой она и была – их нежность. Одна на двоих. Горчащая полынью и цикутой. Иногда казалось, что только цикутой. Когда-то, в самом начале их драконьих отношений… (Снейп поморщился: что за дурацкое слово «отношения!») … Гарри рассказал ему про то, что любовь – «это когда задыхаешься от нежности». Северус тогда не очень понял, но запомнил. А вот теперь наконец понял. «Задыхаешься», да! Банальная нехватка воздуха при виде золотого дракона, свернувшегося в клубок в самом темном углу пещеры, нехватка воздуха, из-за которой передавливает горло и становится невозможно вдохнуть. Дурацкое желание вскрыть свою бронированную грудную клетку и, вынув сердце, протянуть ему. Только нахрена Гарри Поттеру твое старое изношенное сердце, Северус Снейп? «Как ты?» «У меня все хорошо». Очередная ложь, произнесенная легко и просто, легла на выносливые драконьи плечи, слегка придавив к земле. Северусу казалось, что он и сам скоро не сможет взлететь: так много за последнее время стало этой легкой лжи. Даже во сне. Сны хуже всего. Это старые добрые сны – на одного. Прекрасные, сказочные сны, после которых наутро вся морда становится отчего-то неприлично соленой. Кто хоть раз в жизни видел плачущего дракона? Чаще всего Северусу Снейпу снится снег. Очень много снега. (Такая вот ирония судьбы!) Чистейший снег, устилающий довольно пологий горный склон, по которому так здорово на огромной скорости скользить вниз. Они с Гарри катаются с горы. Два дракона – черный и золотой – разгоняются в полете и резко ухают вниз как раз над тем самым склоном, чтобы скользить по нему, захлебываясь от счастья, кувыркаясь в снегу, поднимая небольшую снежную бурю местного значения. Это, разумеется, придумал Поттер, кто же еще! Только в его дурную башку могла прийти идиотская идея научить дракона кататься с горки. То есть с горы. (Надо все же учитывать масштаб!) В результате чего два взрослых мужика (или дракона) стремительно скользят на пузе в вихре сияющего снега, несолидно повизгивая, как малолетки-гриффиндорки и поминая великого Мерлина и родичей его в весьма причудливых сочетаниях. Чтобы потом, превратившись по пути в огромный снежный ком, обрушиться друг на друга гигантским сугробом, протаять его жаром своих тел, прижаться, сплестись, слиться. Северус помнил: валяние в снегу почти всегда заканчивалось приступом сумасшедшей страсти или взрывом безудержной нежности. Горячее, огненное, блаженное «вместе». Которого больше нет. Есть только глупые слезы под утро на бронированной драконьей морде и сонный Поттер, привычно посапывающий под боком. Поттер, который больше не делит с ним явь и не пускает в свои сны. И Снейп не знает, от чего больнее.