Раз - дракон, два - дракон, три - дракон

«…знаешь, я абсолютно счастлива. Это именно то, что люди называют «тихой гаванью». Я засыпаю счастливой и просыпаюсь счастливой. Похоже, я все-таки сделала, наконец, что-то правильное, что-то, о чем не придется жалеть в будущем. Ведь все мы так или иначе думаем о будущем? Особенно на фоне того, что оставили в прошлом. А прошлое у нас было – ого-го! Я до сих пор помню одинокие ночи в палатке, когда сил не оставалось даже на крохотную надежду. Я помню пронзительное ощущение конечности бытия за миг до начала битвы, когда стало ясно, что «завтра» может попросту не быть. Я помню горячие, невозможно живые губы Рона там, в коридорах рушащегося Хогвартса. У них был вкус пепла и соли. Это и стало нашим пронзительным, единственно возможным «сейчас», которое заменило нам гадательное «завтра». В тот момент между «сейчас» и «всегда» совершенно спокойно можно было ставить знак равенства. А «завтра» и вовсе умещалось в одно мгновенье. Подозреваю, мы с Роном попросту оказались не готовы к тому, что «завтра» может растянуться до бесконечности. Нам все еще хотелось, чтобы все оставалось, как в тот, предпоследний, миг. Но так не бывает, ведь правда? Никто не виноват в том, что мы все-таки вернулись с войны. Наверное, мне стоит сказать тебе спасибо. Я почти сдалась, почти нарушила все те клятвы, что когда-то дала самой себе. Хотя на самом деле только данные себе клятвы и имеют значение. Гарри как-то сказал, что настоящая магия – та, что вершится в нашем сердце. Я не знаю, какая магия столкнула нас с тобой посреди неласкового мира. Я не знаю, можно ли было этого избежать. Я вообще не признаю сослагательного наклонения. Многовариантность будущего всегда представляется мне уловкой для слабых духом, для тех, кто ищет где-то вовне оправдание несказанным словам и несовершенным поступкам. Чем бы ни закончилось наше с тобой безумие, оно было прекрасно. Прости, что я не обещаю помнить. Память – это роскошь для избранных. Я устала быть избранной, на плечах которой лежит — ни мало ни много — ответственность за судьбу целого мира. Так что я изо всех сил постараюсь забыть. Правда, если меня чему-то и научила жизнь с тех приснопамятных хогвартских времен, так это тому, что одного старания далеко не всегда достаточно для получения желаемого результата. Иногда для подобного не хватает всех книг мира – и всей мудрости тысячелетий. Видишь, я повзрослела. Хорошие были учителя. Правда, кажется, я, неожиданно для самой себя, вдруг оказалась довольно посредственной ученицей: нарушала всем известные правила, наступала на одни и те же грабли. Но кое-что из пройденного все-таки осело в моей дурной голове: я научилась отпускать прошлое – и жить сегодняшним днем, потому что только он имеет значение. А еще я больше не плачу – и в этом твоя заслуга. Твоя — и Чарли. Почему твоя? Как ни странно, именно ты показал мне, что все слезы мира не вернут потерянного счастья. А Чарли научил, что можно просто быть счастливой. Без всяких слез. Наверное, это то, чего я всегда хотела. Да и кто бы не захотел! Стать для кого-то смыслом и оправданием всего. Тем самым пресловутым центром мироздания, осью, вокруг которой и вращается земной шар. Когда мой муж берет меня на руки, я забываю, что когда-то была совсем иной. Я забываю про свои неидеальные зубы и вечно растрепанные волосы. Плюю с Астрономической башни на последние изыски моды и магической косметологии. Ничего не знаю ни о каких манерах и учусь есть прямо руками странное маггловское блюдо под названием «плов», рецепт которого Чарли приволок из какой-то своей командировки в Азию. Не думаю о том, какая я хозяйка или мать и правильно ли воспитываю своих детей. Потому что я – лучшая. Меня ни с кем не сравнивают и ни в чем не упрекают. Все, что я делаю, достойно восхищения. Мне прощают молчание по вечерам, пристрастие к умным книгам, неумение себя вести в «приличном обществе» (да и нет у нас тут в округе никакого «приличного общества» — одни драконы!), склонность к истерикам на ровном месте, затяжные ночные кошмары, отсутствие сексуальности и того самого пресловутого «опыта», который как бы по умолчанию предполагается у взрослой тетки тридцати с лишним лет. Мои дни прекрасны, а ночи – еще лучше. Поскольку это письмо никогда не будет отправлено (неожиданную потребность писать неотправленные письма я себе великодушно прощу, к хорошему привыкаешь быстро, не так ли?), могу признаться, что никто и никогда не заставлял меня чувствовать себя в постели самой настоящей богиней: совершенством и объектом поклонения. С Роном у нас все как-то очень быстро перешло от торопливого, немного неловкого подросткового секса к довольно приятному постельному времяпрепровождению, в те, честно говоря, не частые моменты, когда на страсть оставались силы и время. С тобой это был ураган, обвал, стихийное бедствие. Я со всей возможной искренностью не могу припомнить подробностей. Так что не буду морочить твою благородную голову описанием того, чего не помню. Это было прекрасно, Драко – но это было не взаправду, ведь так? Что-то из области снов. Иногда я склонна думать, что такие сны все же по сути своей — близкие родственники кошмаров. Ты – загадка, тайна, которую я так и не сумела разгадать. Самое главное искушение моей жизни. Чарли – горячий как огонь. И надежный как скала. Я даже не могу представить, что когда-то умела жить без него. Я распадаюсь под его руками на мельчайшие частицы, чтобы воскреснуть вновь, став гораздо лучше, свободнее и чище, подобно фениксу Дамблдора. В такие минуты мне кажется, что я могу нести бремя целого мира на своих волшебных крыльях и исцелять слезами любые, даже смертельные, раны. В такие минуты я снова учусь плакать – от счастья. Мне всегда казалось, что слезы счастья – это такая специальная метафора, придуманная маггловскими поэтами. Представляешь, вот она я — прагматичная дура, гриффиндорская заучка! Правильно меня жизнь лупила по моей чересчур умной голове. Во всяком случае теперь я понимаю, зачем. Кто угодно может плакать от горя. Подумаешь! Не велика хитрость! Но мне потребовалось тридцать с лишним лет – и Чарли, чтобы наконец научиться плакать от счастья. Лучше поздно, ведь так? Он зовет меня «Миа». Почему-то это имя неизменно окатывает меня теплой волной от макушки до пяток, отзываясь где-то в животе сладкой дрожью. Не «Герми», не «Миона». Миа. По-итальянски (уж настолько-то я разбираюсь в итальянском!) это значит «моя». Помню, как мы с Роном, путешествуя по Италии, на любой чих экспрессивно, почти как настоящие итальянцы, восклицали: «О, мамма миа!» (И всего-то «мамочка моя»! А вот поди ж ты, звучало ужасно круто). Наверное, есть в этом что-то совершенно детское, несерьезное, но, когда Чарли тихо-тихо произносит: «Миа!», меня с ног до головы, словно теплая морская волна, окатывает блаженное чувство принадлежности кому-то – до самого дна души. Словно я пришла в этот мир, чтобы быть «его». Чтобы быть не одной. Иногда ночью я просыпаюсь оттого, что на меня смотрят. Машинально пытаюсь нашарить под подушкой палочку (дурацкая военная привычка, от которой меня так и не смогли избавить беспечальные годы послепобедной жизни), слышу тихое «Люмос!» — и вижу его глаза. «Не спишь?» «Не сплю. Боюсь, что засну –а ты исчезнешь». «Куда я исчезну? Спи, глупый!» «Ты спи. А я еще посмотрю на тебя, можно? Ты такая красивая…» Наверное, это было бы странно, если бы не было так… прекрасно. Так совершенно. Иногда мне кажется, именно к такому я шла всю свою жизнь. А еще Чарли – просто прекрасный отец и его обожают дети. Да что там! Его обожают даже драконы. Он единственный, на моей памяти, начальник, которого не ненавидят его подчиненные. Ну, и кроме того, он пишет для меня песни. Самые настоящие песни, а не какую-то там глупую гадость про зубы! Но… Если быть честной хотя бы с самой собой (а для кого еще пишутся неотправленные письма?), посреди этого бесконечного счастья случаются мгновенья, когда мне хочется выть раненым зверем. Знаешь, как кричат драконы, когда у них умирает спутник жизни? Драконы, оказывается, однолюбы. И, потеряв свою единственную любовь, они кричат громко и отчаянно, во всю мощь драконьего сердца. От этого крика в горах сходят лавины, а цветы прижимаются к земле, роняя лепестки. Драконологи верят, что если драконий плач о потерянной любви раздается днем, то на какой-то миг над миром гаснет солнце. А ночью – вспыхивает новая звезда. Конечно, сказки. Но иногда, когда Чарли спит, я прокрадываюсь в ванную, включаю на полную мощность душ и молча, совершенно беззвучно кричу. О том, что он – не ты. И страшнее этого ничего нельзя представить. Нет, Мерлина ради, это вовсе не я кричу! Это кричит и исходит слезами та пустота, что образовалась на месте твоего отсутствия в моей жизни. Я не люблю тебя, конечно, нет! Но порою мне кажется, что я не умею без тебя жить. Но я учусь. Я очень хорошо умею учиться: день за днем, ночь за ночью. Вдох за вдохом. Я учусь жить без тебя. Я смогу. Я сильная. Когда-нибудь точно. Когда-нибудь. Потому что твердо намерена быть счастливой. И тебе я желаю одного только счастья. Это не игра, не лукавство, не женская прихоть. Ты. Главное слово в моей судьбе. Никто не виноват. Слишком многим мы повязаны в этой жизни: жены, мужья, дети, друзья, долг, ответственность. Обязательства перед теми, кого мы приручили. В силу самых разнообразных обстоятельств мне, похоже, известно это лучше, чем многим другим. И только об одном я просто не позволяю себе думать, чтобы не впасть в беспросветное отчаяние: что ты просто-напросто никогда меня не любил. Что это было просто игрой. Нечестной игрой, с элементами шулерства и блестящей актерской импровизации. Даже если хранить то, что случилось между нами, где-то в самых тайных схронах души, в загадочной Выручай-комнате памяти, мне почему-то нужно отчетливо понимать, что я храню уникальный магический артефакт, а не маггловскую дешевую стекляшку, купленную в ближайшем торговом центре. …Я не отправлю тебе это письмо. Конечно, нет. Но знаешь… бывают мгновения, когда почти невозможно бороться с искушением. Один хороший маггловский писатель (вот оно – тлетворное влияние Гарри и профессора Снейпа на мою слабую женскую психику: теперь и я читаю маггловскую беллетристику!), помнится, написал: «Единственный способ избавиться от искушения – это поддаться ему». Иногда мне кажется, что все мои неотправленные письма при определенном настроении все-таки могут быть отправлены адресату. Совы ведь летают в эту твою Америку, не так ли? И тогда я здесь, в коконе своего солнечного покоя, почувствую, как на другом краю света чьи-то прохладные пальцы коснутся этих строк, как искривятся в знакомой усмешке тонкие губы и чуть дрогнет то самое странное, нежно-горькое выражение в серой глубине глаз… Нет! Все-таки хорошо, что есть на свете такое надежное, правильное слово «никогда»! Остановимся на нем. Этого не будет никогда. Поставим жирную точку. Но как бы я хотела, чтобы однажды ты…»