Раз - дракон, два - дракон, три - дракон

Северус Снейп никогда не заглядывал дальше собственной смерти. Ко всем формам посмертного существования, включая призраков, он относился с глубоким скептицизмом, считая их жалкими, неполноценными отпечатками когда-то яркой человеческой личности. Про свою смерть он все понял довольно рано, еще когда только вызвался шпионить для Ордена Феникса в ставке Волдеморта: смерть его не будет легкой, а жизнь, соответственно, долгой. И в этой жизни можно сделать только что-то одно: либо отомстить и добиться хоть какой-то справедливости, либо построить маленькое мещанское счастье за белым штакетничком. С Черной меткой на предплечье белый штакетничек превращался в наивную иллюзию, мираж, рассыпающийся при первом же столкновении с реальностью. А наглый мальчишка Поттер даже в кошмарном бреду не подходил на роль жены и матери, не говоря уже о чем-то большем. Так что за свою жизнь Северус Снейп был абсолютно спокоен: она не сулила ничего, кроме очевидной пакости с еще большей пакостью в финале. А дальше, как говаривал Принц Датский – тишина. Никогда еще с Северусом Снейпом не случалось такого страшного облома, как в день его смерти. Кто сказал: «Тишина»? Крылья, зубы, хвост. Дракон. Долгое время Северус отказывался верить в реальность происходящего. По всей видимости, яд Нагайны не убил его сразу, зато снабдил полным джентльменским набором совершенно сногсшибательных забористых галлюцинаций. И долго, непозволительно долго Северус тешил себя этой удобной иллюзией. Странное ощущение от полетов, необходимость охотиться и убивать, схватки с другими драконами, кромешная невозможность достичь с новыми «собратьями по разуму» хоть какого-то взаимопонимания и непреходящие мысли о Поттере: пережил ли тот битву за Хогвартс, удалось ли ему убить Темного Лорда? Все это, с одной стороны, выглядело странно-привычно и напоминало прежнюю жизнь в человеческом теле, а с другой – пугало своей абсолютной инаковостью. Особенно – «драконьи сны». В конце концов пришлось признаться самому себе, что галлюцинации слегка подзатянулись. Осознание реальности происходящего было… болезненным. От того, чтобы сойти с ума на почве образовавшегося когнитивного диссонанса, Северуса спас его любимый лозунг: «Делай, что должен – и будь, что будет». В предлагаемых обстоятельствах оставалось только одно: выжить. И он возвел искусство выживания в абсолют. Как выяснилось, черный гебридский дракон самой природой и магией оказался идеально приспособлен для этой задачи. И он выживал, уворачиваясь от смерти, иногда — с помощью силы и ловкости, иногда — с помощью оставшегося верным ему человеческого разума, иногда – с помощью магии, а иногда – на чистом везении, что отчаянно напоминало о мальчишке с окаянными зелеными глазами. Смерти нравилась такая игра «в пятнашки». Смерть была полна решимости победить Северуса Снейпа. И победила. Когда дракон Северус Снейп понял, что снова должен умереть, он решил не пускать столь важный процесс на самотек, а сделать это на своих условиях. И одним из таких основополагающих условий стало: Мерлин подери! – только не в одиночестве! Северусу, безусловно, хватило в прошлый раз одиночества Визжащей Хижины. Так всплыла Румыния и заповедник драконов. Все было проделано просто идеально: сумасшедший ночной полет из Шотландии в Румынию, растянувшийся на много-много дней. Одинокая пещера на склоне горы, откуда открывался роскошный вид на поселок драконологов. Присутствие рядом доброжелательно настроенных людей. Смерть, подкрадывающаяся незаметно, на мягких книззловских лапах. Северус Снейп чувствовал себя почти счастливым. Пока не появился Поттер. Вот уж чье пожизненное предназначение заключалось в том, чтобы отравлять существование бывшему профессору. И ладно бы это относилось только к жизни. Нет же! На сей раз Поттер решил испортить Северусу смерть. И испортил. Снейп усмехнулся. При воспоминаниях о том, как Поттер выгребал из пещеры драконий навоз, гнусным шантажом заставлял упрямого ящера есть, чистил шкуру, полировал когти, лечил крыло… танцевал стриптиз – заставлял жить — становится тепло где-то в самой серединке огромного драконьего сердца. Поттер. Гарри. Так внезапно – ЕГО Гарри. Чудесный золотой дракон. Сколько бы ни было отпущено Северусу Снейпу на свете, он будет благодарить за каждый прожитый миг — нет! не всемогущего Мерлина –человека, подарившего ему надежду на то, что чудеса в этом мире все-таки случаются. Человека, подарившего ему жизнь. Иногда, в минуты абсолютно полной гармонии с самим собой, Северусу казалось, что именно такую жизнь: несовершенную, полную ошибок и открытий, ссор и примирений, потерь и обретений – он когда-то давно видел в самых тайных, самых невозможных своих снах. Но он мог бы поклясться на чем угодно, подтвердить под любым, самым мощным «Веритасерумом» (если, конечно, Зелье правды действует на драконов), что никогда не думал о детях. Нет, не так! Он очень много думал о детях. Об этих тупых, ленивых, надоедливых, шумных, наглых, суетливых, безбашенных, безруких и прочая, и прочая. Этого добра было полным-полно в Хогвартсе. А уж за пятнадцать лет своей преподавательской карьеры Северус надумался о детях на всю оставшуюся жизнь. Один Поттер чего стоил! Но Поттер вырос. Вырос, кажется, только затем, чтобы раз за разом ставить жизнь Северуса Снейпа вверх тормашками. Дети вырастают – это самое оптимистичное, что мог бы сказать о них Северус Снейп. И, разумеется, был твердо уверен, что уж сам-то никогда и ни за что не станет причиной появления на свет очередного чудовища. Мальчики… Северус когда-то сам был мальчиком и отлично знал, на что они способны, как в детские годы, так и став взрослыми. А девочки… Девочек и женщин Северус совершенно не понимал и потому отчаянно боялся. Когда ему говорили, что дети несут в себе зерно нашего бессмертия, он почему-то вспоминал Волдеморта. Тот тоже всю жизнь стремился к бессмертию. Нет уж! Это был совсем неподходящий пример для подражания. Когда МакГонагалл в пору его юности говорила, доверительно понижая голос: «Северус, найдите себе хорошую девушку, женитесь и заведите детей, из вас выйдет прекрасный отец», — ему хотелось выйти на трибуну Большого зала и во всеуслышание объявить о том, что он Пожиратель и у него нетрадиционная ориентация. Но ни ориентация, ни пожирательское прошлое не спасли Северуса Снейпа от Поттера. Дурацкая фраза «даже смерть не разлучит нас» очень точно описывала историю его непростых взаимоотношений с Героем магического мира. Смерть не смогла разлучить. Поттер плевал на смерть. Поттер плевал на правила. Поттер плевал на нежелание Северуса иметь детей. Он просто решил за двоих. Пожалуй, впервые в жизни Северус Снейп был готов отказаться от чуда. Только – к счастью или несчастью? – чудо нельзя вернуть продавцу, словно некачественные ингредиенты для зелий. Еще будучи человеком, он прочитал в одной маггловской книжке и запомнил – как выяснилось – навсегда: «Дети могут и не быть благословением, но сотворить их, а потом подвести – значит навлечь на себя проклятие». Северус Снейп не любил детей. Но он любил Гарри. И верил в силу проклятий. Собственно, он был большим специалистом по части проклятий. И не желал без излишней нужды навлекать их на себя. Поэтому, узнав, что стал отцом, он сказал себе: «Пусть. Раз это важно для Поттера, пусть. Я сделаю все, что надо. Буду беречь и защищать. Исполнять свой долг. А любовь моя этому… существу и даром не нужна». Как выяснилось, Северус Снейп ничего не понимал в любви. И — при всем своем огромном (и негативном) педагогическом опыте – ничего не понимал в детях. Потому что существу, затаившемуся до поры до времени в своем золотом убежище, плевать было на долг. Ему требовалась любовь. Та самая любовь, в которой Северус ничего не понимал и к которой считал себя, по определению, неспособным. Гарри было легко. Как Поттер, при своем страшноватом прошлом, до сих пор исхитрялся любить весь мир – в целом и его отдельных представителей – в частности, до сих пор оставалось для Северуса загадкой. Но он действительно любил: любил своих друзей и даже некоторых врагов (если вспомнить того же Малфоя); как ни странно, любил Северуса. И – в довершение всего – действительно любил то существо, которое силой своей странной магии привел в этот мир. Северус видел, как Поттер берет на руки золотое яйцо, гладит теплую скорлупу, беззвучно шепчет ему, по привычке шевеля губами, разные нежные глупости. В такие минуты Снейпу становилось не по себе. С его точки зрения, золотое яйцо являлось просто некой абстрактной геометрической формой с еще невнятным содержанием, и относиться к нему, как к чему-то живому и чувствующему, было явным признаком подступающей шизофрении. Но других подобных вопиющих психических отклонений за Поттером не водилось (или он с самого рождения был одно сплошное психическое отклонение), и Северус молчал. А потом пришли сны. В этих снах на него обрушивалась тьма. Та первозданная тьма, с которой он успел познакомиться довольно близко, пока был мертв. И в этой тьме кто-то тихо плакал: близко, совсем рядом. Теперь уже Северусу казалось, что это он сам сходит с ума. Самое печальное, что он не мог рассказать об этом даже Поттеру, чтобы не разрушить и без того довольно хрупкий покой, наконец-то повисший между ними, точно хрустальный мост. В такие ночи Северус, безусловно, обрадовался бы бессоннице, но драконий организм работал, как часы: сон неизбежно приходил в конце дня, а сварить себе самостоятельно зелье Долгого бодрствования бывший зельевар был, увы, не в состоянии. Тьма плакала отчаянно, по-детски, и однажды Северус не выдержал – шагнул на голос и сказал: «Не плачь». И тьма замолчала, вслушиваясь. Северус Снейп знал только одну колыбельную, ту самую, которую когда-то пел Поттеру. Драконью колыбельную. О любви и полетах. У Северуса не имелось слуха, он безбожно фальшивил, да и голос свой всегда считал совершенно не приспособленным для пения, но в ту первую ночь ничего более приемлемого не пришло в его измученную чужим плачем голову. Тот, кто скрывался во тьме, завороженно слушал тихое пение бывшего хогвартского зельевара, бывшего Пожирателя Смерти, бывшего шпиона Ордена Феникса Северуса Снейпа. А когда песня закончилась, из темноты донеслось сонное посапывание. И к Северусу снизошел такой когда-то привычный, спокойный сон. В общем, не нужно было обладать могучим интеллектом, чтобы в конце концов сделать правильные выводы. В свое время Северус не без некоторого интереса ознакомился с трудами маггловского ученого Зигмунда Фрейда по теории подсознательного. Помнится, там оказалось довольно много про сны. И Северусу в его ситуации очень хотелось свалить все на пресловутое «подсознательное». Только с некоторых пор он ненавидел ложь. Особенно — ложь самому себе. И он не стал выбирать удобное объяснение. Он выбрал единственно возможное. То существо в яйце, которое у Северуса до сих пор язык не поворачивался назвать «ребенком», уже было. За толщей золотой скорлупы оно ощущало собственное одиночество и пыталось заявить о своем существовании миру, позвать – хоть кого-нибудь. Так уж вышло, что этим «кем-нибудь» стал Северус. И он пел колыбельные, рассказывал сказки (по правде сказать, довольно жуткие), объяснял тонкости приготовления зелий, цитировал Шекспира и Песнь Песней. В сущности, тому существу, что сидело в яйце, было совершенно все равно, о чем говорит Снейп: его просто успокаивали звуки человеческого голоса – и оно засыпало, давая уснуть своему отцу. Так Северус впервые почувствовал себя отцом. А потом яйцо треснуло. Он не испытывал в тот момент ничего, кроме ужаса: вдруг что-то пошло не так? Вдруг еще слишком рано? Вдруг ребенок родится мертвым? Северус слишком близко был знаком со смертью, чтобы не бояться ее. Но на сей раз, хвала Мерлину, все получилось, как надо: в пещеру яростным торнадо вломился Поттер, золотая скорлупа развалилась на части и потрясенный до глубины души Северус, словно сквозь толстую пуховую перину, услышал голос Чарли Уизли: — Поздравляю, у вас девочка. Девочка… Когда-то Северус Снейп был знаком с одной девочкой, при мысли о которой у него до сих пор томительно и нежно щемило сердце. И ничего, что, став взрослой, она отреклась от него. Девочка была не виновата, просто однажды ей пришлось вырасти. А в памяти Северуса навсегда осталась картинка, похожая на старинную выцветшую колдографию: девочка, похожая на маленькое солнце, взлетает вверх на деревянных качелях, привязанных к ветке старого дуба, и смеется, как сотня серебряных колокольчиков. Поэтому при слове «девочка» у Северуса привычно вздрогнуло что-то в груди, и он подумал: «Пусть». Пусть будет у них с Поттером свое собственное маленькое золотоволосое чудо на качелях. Может быть, они даже назовут ее «Лили». Впрочем, нет. У Поттера ведь уже есть одна золотоволосая девочка с таким именем…. Ну, ничего. Как-нибудь да назовут. А потом раздался писк, странный, совершенно непохожий ни на плач, который он слышал там, в темноте, ни на вопли человеческих младенцев. И Северус вдруг отчетливо понял: не будет никакой девочки. Судьба — не судьба, но они с Поттером произвели на свет очередного дракона. Маленького, беззащитного, по-своему очаровательного… Но дракона. К стыду своему, Северус не мог назвать дракона «девочка» и не хотел давать ей имя. Пусть обо всем позаботится Поттер. Поттеру привычно. Он любит всех. А Северус… Северус будет рядом, если что. Куда он денется! Но не сегодня. Прости, Поттер! И Северус сбежал. Сбежал в круговерть предвесенней метели, которая словно изо всех сил стремилась помешать его побегу: залепляла глаза снегом, оседала влажной тяжестью на крыльях, толкала упругим ледяным ветром обратно, к пещере. Впрочем, куда ей было до упрямства Северуса Снейпа! Разумеется, она проиграла. Северус летал долго, несколько часов, и никак не мог прогнать из памяти взгляд Гарри, который успел поймать, покидая пещеру. Усталый, беспомощный, обреченный. Наверное, именно такой взгляд был у Поттера в тот день, когда он узнал, что является последним крестражем Волдеморта. Что должен умереть – ради того, чтобы жили другие. Дракон заложил крутой вираж вокруг снежной вершины, огненной струей протопил себе площадку для приземления и сел там, почти на вершине мира, пытаясь справиться со своим внезапно засбоившим сердцем. У драконов никогда не болит сердце. Никогда. Это аксиома. Однажды он уже оставил своего мальчика принимать решение в одиночестве. Но там у него была хоть и хилая, но все же отмазка в виде смерти. А теперь? Фантомные боли – не в счет. Почему так легко бывает умереть ради любви – и так трудно ради нее жить? Впрочем, вопрос из разряда риторических. Можно выстроить просто сказочную по красоте теорию – и наслаждаться ее совершенством и несовершенством окружающего мира. А еще – своим могучим интеллектом. А можно вспомнить глаза Поттера – усталые и какие-то больные — и в бессильной ярости на самого себя от души врезать по снегу своим проклятым драконьим хвостом. Снег взметнулся маленьким сердитым бураном и снова улегся на землю, а откуда-то из глубины памяти Северуса всплыло: «И ни ангелы неба, ни демоны тьмы, разлучить никогда не могли, не могли разлучить мою душу с душой обольстительной Аннабель-Ли…» Белый буран в недобрых свинцовых сумерках. Поттер никогда в жизни не был обольстительным ни в одном из многочисленных смыслов этого слова, и, разумеется, его не могли звать «Аннабель-Ли». Его… не могли. А вот… Перед глазами всплыла картинка: Гарри сидит возле входа в пещеру у потрескивающего на ветру огня и, по появившейся у него после потери голоса привычке шевеля губами, читает Северусу Эдгара По. А рядом с ним, умостив на колени Поттеру свою изящную голову и полуприкрыв от блаженства глаза под его ласкающей рукой, лежит грациозный золотой дракон с черными крыльями. Драконенок. Их золотая девочка-дракон. Девочка. Как все, оказывается просто! «Когда-то ты стал драконом, Северус, — внезапно подумалось ему, — чтобы взять на себя его боль. Выходит, твое «все, что ты хочешь» — только сладкая присказка для постельных игр? Или ты, кто большую часть жизни считал Поттера непроходимым тупицей, так и не усвоил главное, что он пытался объяснить тебе весь этот последний год: внешность не имеет значения? Если он смог однажды полюбить тебя, не просто немолодого уродливого Северуса Снейпа, своего давнего врага, а Северуса Снейпа, заключенного в бронированную шкуру магической рептилии, то почему же ты… Ну, и кто здесь идиот, Северус? И даже не просто идиот, а самый настоящий имбецил. Иди – и учись любить. Немедленно. А не научишься – разбей о камень свою тупую башку, но не смей больше мучить тех, кому не повезло оказаться рядом с таким воистину хладнокровным ублюдком!» И дракон полетел к пещере. Только затем, чтобы выдохнуть, глядя в родные, до боли усталые зеленые глаза: «Что если мы назовем ее Аннабель?» Если уж Северус Снейп ставил перед собой какую-нибудь задачу, то шел к ее решению с совершенно ослиным (или драконьим, что звучит значительно лучше, но выглядит примерно также) упорством. Он честно пытался научиться любить. Он прилагал к этому все свои драконьи и человеческие силы. И ничего не получалось. Долг — был. Обязанность защищать – была. А любви… «Ты ее уже любишь, Северус?» — тихо спросил Поттер однажды поздно вечером, когда они, привычно прижавшись друг к другу в полумраке пещеры, смотрели на блаженно посапывающую во сне Аннабель. Северус поискал правильный ответ и не нашел. Оставалось старое испытанное средство – честность. «Не знаю, — сказал он. –Мне ее безумно жаль». «Почему?» — глаза Поттера, не скрытые за стеклами вечных очков, блеснули настороженно, как у кошки, защищающей своего котенка. Смешно! Несмотря на всю свою взрослость, Поттер и сам до сих пор вызывал у Северуса ассоциации с котенком. А тут… «Понимаешь… — Снейп вздохнул, пытаясь как можно точнее сформулировать свою мысль, — это, конечно, не человеческий младенец, но, если мы ее сейчас бросим – она пропадет. Охотиться еще не умеет, летать тоже…» «У нее твои глаза…» «Я не знаю, какие у меня глаза. Драконы не смотрятся в зеркало». Поттер вздохнул (в последнее время это вошло у него в привычку), нежно погладил чувствительную ямочку возле драконьего уха: «Черные. С вертикальным желтым зрачком. Ничего. Когда-нибудь ты поймешь». Не стоило уточнять, что именно когда-нибудь придется понять Северусу Снейпу. Все было очевидно до прозрачности. Прежний Северус непременно ответил бы что-то обидное, резкое, а нынешний промолчал. И, видит Мерлин, он старался. Он старался так, что иногда казалось: у него вот-вот лопнет сердечная жила. Та самая знаменитая, практически не изнашиваемая драконья сердечная жила, которую столь любят производители волшебных палочек. Дошло до того, что ему стали сниться кошмары. Самые настоящие кошмары. И это была не Визжащая хижина и даже не смерть Поттера. «Папа! — звал его кто-то во сне. – Папа!» «Уходи, — цедил он сквозь зубы, боясь задохнуться от отчаяния. – Уходи! Это не ты. Тебя нет». У него был только один ребенок. Этот ребенок был драконом. А среди драконов Северус Снейп считался уродом: он не умел разговаривать с драконами. И он, безусловно, справился бы со своим наваждением. Если бы не Поттер… Дело в том, что Поттер тоже видел сны. И черноглазую девочку, которая звала его «папа». Только, в отличие от Северуса, Поттер в свои сны верил. Северус чуть с ума не сошел, объясняя и доказывая. Бесполезно. Перед легендарной упертостью Поттера в свое время не устоял даже Темный Лорд. Куда уж простому скромному дракону! И он отступил «на заранее подготовленные позиции», как любил говаривать все тот же Поттер. Будучи опытным мастером ментальных практик, Северус Снейп отлично знал, как это делается. Надо просто построить стену. А еще лучше – крепость. И спрятаться там, закрыв на засов все двери и поставив на окна решетки. Тогда кошмары не найдут Снейпа в его сновидениях. И никто другой… не найдет. Потому что никто другой и не станет искать. В замке было прохладно и пусто. Эхо шагов привычно волочилось за ним, словно подол слишком длинной, не по росту, мантии, когда Северус совершал очередной обход коридоров и комнат. Коридоры перетекали в лестницы, лестницы – в коридоры, а комнаты были похожи, словно их создавали при помощи Копирующего заклинания. Снейп попенял себе на отсутствие вкуса и воображения – и не стал ничего менять. В конце концов, такое однообразие тоже имело смысл: после пробуждения реальный мир казался невероятно ярким и прекрасным, даже если на улице шел дождь. Правда, имелась в этом замке одна комната, куда Снейп категорически не желал заходить именно потому, что туда его тянуло, словно кто-то использовал Манящие чары. Комната, кстати, практически ничем не отличалась от тех, других. Разве что находилась она на вершине самой высокой башни, и туда вела неимоверно крутая лестница в тысячу ступеней. Во всяком случае, так казалось Северусу, когда он зачем-то все-таки взбирался на самый верх, несмотря на страшные клятвы самому себе: никогда этого не делать. Никогда БОЛЬШЕ этого не делать. Потому что поднимался он туда не один раз. В сущности, каждый раз. Раз за разом. Потому что только в этой комнате Северус Снейп чувствовал себя хорошо и спокойно. Потому что только в этой комнате на окне не стояло решетки. Потому что только в этой комнате на стене размашисто и, на первой взгляд, довольно небрежно, словно какой-то ребенок дорвался до маггловского баллончика с золотой краской и решил впервые испробовать себя в искусстве граффити, оказалось написано всего одно слово: «Гарри». Странно было бы, если бы в своем собственном сне Северус Снейп не знал, кто именно написал на стене это слово. И потому ему было известно совершенно точно, сколько сил и времени на самом деле потратили, чтобы оно возникло на серой поверхности унылых камней. Зачем? Какой такой особенный сакральный смысл можно вложить в начертания пяти простых букв? Никакого сакрального смысла, на самом-то деле. Просто имя. И без разницы, что в личной Вселенной Северуса Снейпа эти пять букв значили ничуть не меньше, чем тайное имя Бога для великих магов древней Иудеи. Он просто поднимался на башню и молча стоял у не забранного решеткой окна – совсем недолго, чтобы перевести дыхание перед долгим спуском вниз. А однажды в окно влетел дракон. Подозрительно знакомый маленький золотой дракон с черными крыльями. И привычный мир Северуса Снейпа в очередной раз рухнул. Собственно, вместе с серым замком из холодных унылых камней, который совсем легко, без всякого лишнего пафоса и спецэффектов рассыпался в пыль где-то на заднем плане в тот момент, когда Поттер прижал к себе горячими сильными руками одновременно Северуса и черноглазую девочку в золотом платье и сказал: — Ну вот мы и вместе. …Она была вылитый Поттер. Если бы не внешность, Северус бы всерьез засомневался, что ему довелось поучаствовать в появлении на свет этого чуда. Она была дерзкая – как Поттер, не признавала никаких авторитетов – как Поттер, ничего в мире не боялась – как Поттер, влезала в любые авантюры, не задумываясь о последствиях – как Поттер. А еще, несмотря на свой нестерпимо юный возраст, она умела любить в точности, как Поттер: смело, легко и верно. И ее звали Аннабель. Северус ни на минуту не сомневался, что, вопреки типично снейповскому цвету глаз и волос, а также чуть птичьему востроносому профилю, она когда-нибудь обязательно окажется на Гриффиндоре. «Не век же мне быть драконом, папа, — рассудительно заметил ребенок однажды во время совместной прогулки по снам, когда Гарри «повезло» отхватить ночное дежурство у пульта в Штабе. – Когда я вырасту, обязательно придумаю способ превратиться в человека». Почему-то Северус верил: эта придумает. Мозги ей явно достались от него, а пренебрежение авторитетами – от Поттера. На миг он даже гнусно ухмыльнулся, представив выражение лица МакГонагалл, когда в Хогвартсе появится некая Аннабель Поттер-Снейп во всем великолепии своего фамильного сходства, с фамильным же умением искать неприятности на свою… хм… голову и склонностью к героизму. Днем она таскалась за Снейпом будто привязанная. Иногда Северусу даже начинало казаться, что у него внезапно вырос второй хвост. Гарри был папа-праздник. Он приходил с работы, приносил какую-нибудь ерундовину: симпатичный камешек, цветок в бутылке из-под кока-колы, свернутый из бумажного листа «журавлик». Вещи, если вдуматься, совершенно бессмысленные и абсолютно неволшебные. Но Аннабель радовалась им, как… ребенок. Как обычный человеческий ребенок, каковым она никогда не была. Гарри пел дурным голосом идиотские песни (а ребенок, что характерно, эти песни внимательно слушал, точно они пелись вслух), устраивал на полу веселую возню, нежно гладил своими широкими ладонями золотую шкурку, покрывал драконьи когти дурацким розовым перламутровым лаком. Переплюнуть Поттера по части Самого Настоящего Отцовского Волшебства не представлялось возможным. Так что Северусу досталась неблагодарная роль: папа-будни. Он кормил, разнимал во время слишком бурных игрищ с Лионом, временами переходящих в самую настоящую потасовку, укладывал спать, все время был начеку – и уставал, как последняя сволочь. Спасала его только многолетняя, еще хогвартская преподавательская закалка и глубокое убеждение, что именно в этом и состоит его родительский долг. Про долг Северус знал все. И, если честно, этот долг оказался самым правильным долгом в мире. Тем более, что у ребенка действительно были его глаза: черные, с вертикальным желтым зрачком. И лукавый поттеровский взгляд. Именно такой, как сегодня. В том, что готовится очередная грандиозная шалость, Северус не сомневался ни мгновенья. Достаточно было вспомнить все таинственные исчезновения из папиного поля зрения за последние три дня, активное шебуршание в близлежащих скалах, заговорщицкое шушуканье по углам с Лионом. Не то чтобы Северус опасался чего-нибудь серьезного, но кому-кому, а уж ему было отлично известно, сколь велики могут быть разрушительные последствия самых невинных, на первый взгляд, детских шалостей. А уж тщательно спланированных детских шалостей… А уж вкупе с поминавшейся ранее наследственностью и драконьими возможностями… Во всяком случае, именно в этот момент присутствие Поттера в пещере казалось сильно желательным. Но Поттера в пещере не было. К жесточайшей досаде Северуса, его не было даже в поселке драконологов. Накануне вечером Гарри сорвался в Лондон. Увы, для того имелась вполне прозаичная и простая причина: Джордж Уизли в очередной раз погряз в жесточайшем запое. И, разумеется, чтобы вывести его из этого блаженного состояния, требовался Герой. Ни слезы матери, ни силовые меры разъяренных братьев, ни целые тонны магических зелий не оказывали на него ровно никакого действия. А Поттер, как выяснилось, оказывал. С завидной регулярностью и превосходной результативностью. Свои сверхсекретные способы по возвращению блудного сознания последнего из Умников Уизли обратно в бренное тело Гарри обсуждать категорически отказывался, но на помощь другу мчался в любое время дня и ночи, что несказанно бесило Северуса, привычно шипевшего про «проклятое гриффиндорское благородство и эксплуатацию человека человеком». «Мне же не трудно», — смеялся Поттер. Ему все в жизни было не трудно. Так казалось со стороны. Но Северус отлично видел, с какими феноменальными кругами под глазами Поттер возвращается из своих «спасательных рейдов», как потом отсыпается не меньше суток, как неохотно говорит и даже ест, а на все вопросы отвечает: «Я в порядке». Иногда Северус всерьез обдумывал возможность распороть горло Джорджу Уизли и тем самым прекратить его бессмысленные и небезопасные для ближних мученья. Останавливало только четкое понимание, что Поттер не простит. Чертов гуманист Поттер! И Северусу оставалось только мрачно выдыхать из ноздрей дым, провожая Гарри на очередной «вызов». А потом сходить с ума от беспокойства, ожидая его возвращения. Впрочем, чем старше становилась Аннабель, тем меньше она оставляла Северусу времени на беспокойство за Поттера. Вернее, беспокойство никуда не девалось, но его затмевали куда более насущные переживания. Как в тот день. Сначала в пещере было чересчур шумно. А потом внезапно стало чересчур тихо. Северус даже вздрогнул от незаметно подкравшейся тишины. Вот только что кто-то с топотом носился вокруг, сшибая все на своем пути, сопел, подвизгивал на два голоса (звуки, издаваемые Лионом, успели приобрести слегка басовитый оттенок, только изредка сменявшийся каким-то несолидным подростковым тенорком), шуршал мелкими камешками у входа в пещеру и на ближних склонах горы, и вдруг… Тишина. Раньше, когда-то давно, Северус Снейп обожал тишину: пыльную тишину библиотек, гулкую тишину ночных хогвартских коридоров, наполненную запахом трав тишину подземелий. В той его жизни тишина была редким гостем. Потом, став драконом, он возненавидел тишину. Теперь тишина ассоциировалась с полумраком Визжащей хижины, где из профессора Снейпа по капле уходила его не слишком счастливая жизнь, с безвременьем смерти, с абсолютным одиночеством его нового драконьего существования. Ты можешь сорвать голос в надрывном крике – тебя все равно никто не услышит. Потом появился Поттер и принес с собой совершенно другую тишину, тишину, разделенную на двоих. Это была чудесная тишина. А когда в их едва-едва успевшую устояться совместную жизнь золотым неудержимым бладжером ворвалась девочка-дракон, тишина снова стала навевать какие-то нехорошие мысли. Ведь каждому родителю хорошо известно: если ребенок не шумит, значит дело не чисто. Когда-то, давно, Северусу Снейпу казалось, что очень многое в своей нелепой жизни он мог бы отдать за тишину. Теперь он отдал бы значительно больше за один только призрак звука. Пещера была пуста. Площадка перед пещерой была пуста. Каменные нагромождения вокруг пещеры были пусты. Небо над пещерой… Северус вздрогнул. А вот в небе над пещерой парили драконы. Точнее, два дракона: китайский огненный шар и маленький золотой дракон с черными крыльями. Лион и Аннабель. Девочка выросла. Юный дракон впервые поднялся в небо. На целую вечность Северус забыл, что умеет дышать. Она была прекрасна. Ее полет был прекрасен. Никакой неуклюжести. Ни малейшей неловкости. Грациозно и уверенно, словно никогда ничем другим и не занималась, она взлетала к сияющему в вышине солнцу, закладывала крутой вираж, неслась вертикально к земле, почти сложив крылья, чтобы снова взмыть вверх и зависнуть, слегка покачиваясь на воздушных потоках. Северус узнал бы эту стремительную, дерзкую и непредсказуемую манеру полета из тысячи (и не важно, людей или драконов): именно так летал на своем «Нимбусе» над замершим от восторга стадионом во время квиддичных матчей знаменитый Гарри Поттер. Гебридский черный дракон разбежался на их личной «взлетно-посадочной полосе», как ее, смеясь, именовал бывший Золотой Мальчик, расправил крылья и тоже стал набирать высоту, чтобы разделить с этими двоими бездонность неба и радость первого полета. Он не успел совсем немного. Дети мелькнули по небосклону шустрыми искрами и устремились куда-то в сторону гор. Северус рванул следом, с мыслью надрать отсутствующие уши, накрутить присутствующие хвосты и посадить в пещере на очень крепкую цепь. А затем они пропали. Оба. Ухнули вниз, точно падающие звездочки, сверкнули чешуей где-то у очередной складки серого камня – и исчезли. Северус запретил себе думать о чем бы то ни было. Хорошее, плохое – потом, все потом! И проклятия на свою тупую драконью голову… И вопль отчаянья, загнанный в глотку… И страшные мысли, что ситуация слишком напоминает то, чем они все болели в последний год… Потом. Главное – успеть. И он успел. Наверное, это был какой-то особый магический дар Северуса Снейпа – всегда успевать туда, где кому-то до боли близкому отчаянно нужна его помощь. Как в те времена, когда он еще был человеком, так и в теперешнем драконьем обличии. Впрочем, один раз он не успел – и тогда умерла Лили. С тех пор Снейп дал себе страшную клятву: как бы там ни было – успеть. И он почти успел. Дети обнаружились внизу, оба. Крохотные, словно игрушечные, фигурки драконов в полумраке ущелья, на фоне серого камня, беспомощно распластанные на земле, не подающие признаков жизни. А рядом с ними… Северус почувствовал холод где-то между лопатками. Человеческая фигура в черном балахоне с капюшоном. На миг Северусу показалось, что время рвануло вспять, что сейчас из тьмы выступит сам Темный Лорд и прошипит своим безгубым ртом: «Почему ты оставил нас, Северус-с-с?..» Но, благодаря Поттеру, Лорд был давно и совершенно бесповоротно мертв, а, следовательно, черный балахон с капюшоном – это всего лишь карнавальный костюм, под которым скрывается самая обычная мразь. А мрази на своем веку Снейп перевидал предостаточно и совершенно не собирался начинать ее бояться именно теперь. Когда-то он и сам был той еще мразью. Человек в балахоне поднял палочку, направляя ее на Аннабель. Время остановилось. Северус понимал, что не успеет. Ничего не успеет. Мерзавца могла бы остановить мощная струя драконьего пламени, но тогда пострадали бы дети. Драконий огонь слеп и беспощаден, он не видит точной цели, сжигая все вокруг. А еще… Зубы, когти… Для того, чтобы пустить в ход это оружие, следовало заложить вираж, аккуратно спикировать на врага, гася энергию полета взмахами крыльев. Тратя бесценные секунды. У Северуса не было этих секунд. Зато был он сам – черный гебридский дракон, самое совершенное оружие на земле – и просто-напросто несколько тонн живого веса. «Та еще каменюга», — как иногда, смеясь, говорил Поттер. И дракон рухнул вниз, сложив крылья. На самом деле, это только казалось, что он рухнул. Живой снаряд из брони и плоти понесся к земле по безупречно рассчитанной траектории со скоростью, почти сравнимой со скоростью звука. (Или это только так виделось тому, кто находился внутри падающего дракона?) Во всяком случае, человек внизу услышал его приближение за несколько бесконечных мгновений до того, как произошло столкновение. Он даже вдохнул воздух, чтобы выкрикнуть заклинание. А вот выдохнуть уже не успел. Земля содрогнулась, отчаянно застонав. Моргнуло золотым глазом солнце. Где-то заполошно закричали птицы. Зашуршали, стекая по склонам ущелья, каменные осыпи. А колдун в черном балахоне… Просто что-то хрустнуло под брюхом у дракона. Что-то слабо булькнуло. (Или чавкнуло?) Северус предпочел не задумываться, что именно. Общение с Пожирателями на всю оставшуюся жизнь излечило его от глупой сентиментальности по отношению к врагам. А затем воцарилась тишина. В этой тишине отчетливо слышались два знакомых сбивчивых дыханья. Что бы там ни произошло с детьми, они были живы. «Я, кажется, успел…» — подумал Северус. Шевельнул на пробу хвостом, переступил лапами. Было больно (удар получился неслабый), но вполне терпимо. Он жив, они живы. Враг мертв. Теперь все наладится. — Ты убил человека, дракон, — сказал совсем рядом чей-то смутно знакомый голос. – Это нехорошо. Это совсем нехорошо. Северус попытался развернуться на звук и с ужасом понял, что не может сдвинуться с места. Его тело было безжалостно прижато к земле неведомой силой, а из горла не вырывалось даже слабой струечки дыма, как тогда, давно, когда Поттер почти чудом вытащил его из загребущих лап смерти. — Впрочем, три дракона даже лучше, чем один, — продолжал голос. – Этих мелких я заберу с собой. Живые они будут стоить дороже, чем мертвые. А ты… Дракон, который причинил вред человеку, должен умереть. Прости, дорогой. Ничего личного. Из последних сил Северус попытался дернуться в своих невидимых путах. Безрезультатно. Ему захотелось кричать от отчаяния. Но голоса не было. И тогда он закричал мысленно: «Гарри!»