Omnia vincit amor

In dubio pro reo

«При сомнении воздержись».

      Арсений Попов понимает, что в данный момент ему нет никакого оправдания, сейчас всё — каждая деталь, каждое его слово — делает его виновным в глазах Кати. Только он пытается предпринять попытку оправдаться, как его снова сносит волной ужаса, исходящей от ученицы. Дрожащим и тонким голосом она произносит:       — Пожалуйста, не убивай меня…       Арсений делает шаг вперёд, отчего девушка дёргается и сильнее вжимается в кресло. На мгновение он сам застывает в одном положении: она думает, что он тот самый убийца, тот ночной кошмар, преследующий её уже в течение двух недель. «Естественно, она же нашла в твоём столе улики, дурень». Катя зажмуривается и боится смотреть на мужчину. Он аккуратно, практически бесшумно, как подобает искусному преступнику, подходит к рабочему месту и забирает коробку с латинскими цитатами из рук девушки, ученица даже не сопротивляется, податливо отдаёт вещь, которая только что разбила всё и своими осколками повредила доверие, интерес и даже, наверное, чувства к мужчине, истинно начинавшие просыпаться в сердце Кати.       — Кать, посмотри на меня.       Та активно качает головой, отказываясь, и сильнее зажмуривается. Мужчина понимает: чего бы он сейчас ни делал, он только больше запугает её, так как в понимании Кати он должен сейчас её убить за раскрытие его личности. Но правда в том, что Арсений не виновен ни в одной смерти учениц этого интерната — на его руках нет крови безвинных девушек. Непосредственно. Может быть, лишь косвенно.       — Пожалуйста, посмотри на меня, я не собираюсь тебя убивать, глупая, — Арсений осторожно касается руки Кати, — я бы, конечно, убил кого-нибудь за то, что он роется в моих личных вещах, но не тебя.       — Оставишь на сладенькое? Будешь мучать меня в какой-нибудь своей ужасной комнате пыток? Где она, в шкафу? — она приоткрывает глаза и старается придать своему голосу твёрдости.       В этот момент Попов восхищается девушкой, потому что у неё достойно получается держаться: во мгновение собирается духом и даёт ему вербальный отпор, старается — так точно. А она восхищается им: смотрит и не понимает, как можно быть таким очаровательным… и опасным. Она должна кричать, бить его кулаками, вырываться с диким воплем, убегать отсюда с застывшим ужасом на лице. Но она остаётся на месте, боится, но старается со смелостью и с вызовом смотреть в бездонные глаза мужчины, сидящего перед ней на корточках и касающегося её руки. Она пытается унять дрожь во всём теле, но тело её не слушает. Да и как? Страх парализует. Нужно превозмочь себя, нужно собраться и дать мужчине этот чёртов отпор. И выйти отсюда живой.       «С самого начала я знала, что ты опасность. Но вляпалась. Не останавливалась, не слушала свой внутренний голос, не слушала никого вокруг!»       Девушка никогда не понимала тех жертв преступлений, которые были податливы и не давали отпор своим мучителям, насильникам. Она не осознавала, как можно слушать какого-то монстра, как можно не вырываться и не кричать, пытаясь спастись? Как можно просто смириться с судьбой и быть покалеченной, не предпринимая попыток выбраться из лап чудовища? Теперь понимает: такие люди завораживают, давят своим авторитетом и властью, внушают страх и заставляют повиноваться. А Арсений тоже… такой?       — Я не убийца, Кать, — произносит Арсений Сергеевич, будто отвечая на её мысленно заданный вопрос, девушка вновь вздрагивает.       — Так я тебе и поверила. Эти записки и оружие говорят совершенно о другом, — с отвращением произносит она. Пытается показать всю ненависть к нему, но ненавидеть не может, потому что к нему тянет… по-прежнему тянет.       Арсений усмехается. И почему же ему смешно? Катя вдруг замечает, что с начала этого разговора сама переходит на «ты», а Попов ни слова не говорит по этому поводу. «Наверное, потому что и у него, и у тебя сейчас есть проблемы посерьёзнее, идиотка!»       — Учитель мёртвого языка увлекается и мёртвыми девочками? Ваш фетиш?       Лучшая защита — это нападение, верно? Только иногда, как и Катя в данной ситуации, не думаешь, какое именно нападение совершаешь. Не усугубит ли оно ситуацию ещё больше? Но из-за такого рода защитной реакции и нервного напряжения девушке не удаётся следить за языком и сначала думать, а не говорить… и этот комментарий — саркастичный и опасный — слетает с её губ. Арсений сразу же морщится, оскорблённый такими словами.       — Что ты несёшь? Ничего подобного, — он будто бы выплёвывает эти слова, как какую-то мерзость. — Даже думать не смей о таком. Я не некрофил и не педофил какой-то, чтобы заниматься такими гнусными вещами.       Катя верит: либо он очень хороший актёр, либо не врёт. И несмотря на обстоятельства, Соколова всё же склоняется ко второму варианту, она всё продолжает ему доверять, хоть он это доверие значительно подорвал несколькими минутами ранее. «Дура-дура-дура-дура! Он опасен. Делай, что хочешь и как хочешь, но выбирайся отсюда. Спасай свою задницу, не будь той самой жертвой, которая просто поддаётся и ничего не делает ради своей жизни».       Девушка осознаёт, что выбраться отсюда очень непросто, а невредимой — ещё сложнее. Но другое осознание приходит чуть позднее: невзирая на опасность, исходящую от учителя латинского языка, она уже особо и не хочет уходить, она хочет остаться и выслушать его, пусть это и будет самым опрометчивым и необдуманным поступком, который может стоить ей жизни… Дело или в её отношении к Арсению Сергеевичу, или же в его успокаивающей интонации, которой он пользуется сейчас в общении с ней… — непонятно. Ясно лишь одно: Катя хочет его выслушать, даже понять, если получится.       — Я вся внимание.       Арсений вздыхает и мысленно готовится к монологу, который и спасёт, и сможет уничтожить его одновременно.       — Я знал, что ты умная девчонка и именно ты попытаешься раскрыть мою личность, — мужчина поднимается с корточек, выдвигает ещё больше ящик, из его глубины достаёт удостоверение. — Я связан с этими убийствами, да, но не как исполнитель. Я оперуполномоченный, направленный в этот интернат для раскрытия преступлений в рамках оперативного внедрения, или, по-другому, работы под прикрытием. Мой начальник — хороший друг Паши — не мог не откликнуться на его просьбу расследовать это дело, Паша не хочет разглашать информацию, пугать родителей и учеников, но совсем скоро нам будет сложно всё скрывать, у нас три трупа, и мы здесь уже больше месяца без особых подвижек, и я немного — да уже не немного — в растерянности. Полностью заняться делом сложно, помимо него приходится быть учителем, а также иногда вести и другие дела.       Катя берёт в руки удостоверение, протягиваемое Арсением Сергеевичем, и переводит шокированный взгляд с него на мужчину, как только дважды перечитывает написанное в документе.       — Как же так…       — Да, я понимаю, слишком много обескураживающей информации за последние полчаса, — смеётся мужчина, забирая документ. — Не жду, что ты мне поверишь, но я здесь совершаю благое дело, ищу преступника и просто прошу тебя не раскрывать никому мою личность. Понимаю, будет невероятно сложно молчать, учитывая, что вы тоже суёте свои маленькие носики в эти дела.       — Я буду молчать, — говорит Катя. — Мы подозревали тебя… вас…       Он смеётся, и Катя вновь подмечает, какой у него прекрасный бархатистый смех.       — Да уже можно на «ты», в одной лодке плаваем. Да, при сомнении иногда лучше воздержаться. In dubio pro reo.       Соколова переводит дыхание и касается пальцами своих висков, слегка массируя их, — голова жутко болит от бешеной смены эмоций и количества неоднозначной информации. Мужчина садится на край стола и смотрит на девушку, которая пытается прийти в себя. И он видит, что она сильнее, чем думал. Возможно, ему бы даже пригодилась помощь Кати — она очень пробивная и смелая, — но всё же несовершеннолетний подросток, не может он так рисковать жизнью человека из-за того, что сам не может раскрыть дело.       Катя шумно выдыхает и кажется уже более сосредоточенной, чем ранее. Она поднимается с кресла учителя и, заведя руки за спину, начинает ходить по его кабинету. Кажется, пришло время допроса с её стороны.       — Кто забрал тело из парка?       — Олег, охранник интерната, — отвечает Арсений, с интересом наблюдая за девушкой, — он заботится, чтобы на тела не натыкались любопытные ученики, но в этот раз ему не удалось.       — Я в прямом смысле наткнулась на труп девушки. Никогда не забуду те чувства, когда коснулась её холодного тела.       Катя вздрагивает, вспоминая тот ужасный момент, когда она споткнулась о мёртвое тело и оказалась в крови той невинной ученицы, которой просто не повезло стать жертвой ужасного человека, орудующего в этом интернате. Ужасного и неуловимого…       — Её звали Женя, — комментирует учитель, — ты узнала её на фотографии в фотоальбоме.       — Да, но нас так завалили учёбой, что нам даже некогда было заниматься этим расследованием, — отвечает Катя.       — Скажу спасибо Паше за учебный план. Это ведь тебе — гению — пришла идея заниматься расследованием убийства девушки? Такая смелая?              Катя опускает глаза под строгим взглядом учителя, понимает, что она совсем идиотка, раз втянулась в расследование и втянула других. Но ведь она не могла иначе: опасность грозит всем, а Катя понятия не имела, что в школе уже есть специально обученные люди для раскрытия убийств.              

***

      Через некоторое время Катя возвращается в свою комнату. Она понимает, что практически весь вечер провела у Арсения Сергеевича в комнате, где они были лишь вдвоём. От этого хочется пищать, но девушка сдерживается, лишь радостно прижимает скетчбук к груди и ярко улыбается. Сегодня столько на неё свалилось, был испытан просто огромный спектр эмоций, но сейчас самой яркой эмоцией является радость от осознания того, что все подозрения по отношению к Арсению являются простой выдумкой подростков, и Кате всё равно, что ей скажет Шастун, какие затребует доказательства… главное — она знает, что Арсений Сергеевич — порядочный человек с праведной миссией здесь.       — Да, мои эмоциональные качели точно с ума сведут, — произносит она и заходит в комнату, где Ира беспокойно ходит из стороны в сторону. Завидев соседку, Ирина отбрасывает телефон, который держала в руках, на кровать и подлетает к девушке.       — Ты адекватная? Где ты была вообще? Сказала, что добудешь доказательства невиновности Попова и пропала на весь вечер… Разве так можно, Катя? Мне оставалось только в парке тебя искать, а ты знаешь, как я туда не хочу.       Брюнетка закатывает глаза и проходит к своей кровати, кладёт скетчбук на стол и начинает переодеваться в пижаму.       — Я в порядке, как видишь. Была в библиотеке, потом у Арсения Сергеевича, доказательств у меня пока нет, но и я живая вернулась –– думаю, это плюс в карму Попова. Если бы он был убийцей, то мог бы спокойно убить меня в своей комнате, когда мы были одни.       Поток информации перегружает мозг Ирины, отчего она даже трясёт головой, а затем в недоумении смотрит на соседку, изначально даже не понимая, как сформулировать мысль. Эта девушка просто обескураживает её своим поведением, какой-то беспечностью, хотя понимает ведь, как всё это опасно, сложно. Нельзя в их ситуации быть опрометчивыми, нужно думать наперёд, планировать и продумывать каждый шаг.       — Катя, ты издеваешься? Это же не шутки. А если бы могло что-то произойти? Если бы вдруг и он оказался опасным?       — Теперь и ты ему не доверяешь? — усмехается Катя, взбивая подушку. — Как же ты зависима от мнения Антона, дорогая моя.       Ира замолкает и ничего не отвечает, только берёт ванные принадлежности, расположенные в большой розовой сумке, и уходит в душевую. Катя смотрит вслед уходящей соседке и хмурится: Ира слишком остро реагирует на высказывания, связанные с Антоном…       И вдруг вспоминает слова Иры: «Я и сейчас восхищаюсь этим человеком… но у меня другая, скажем так, мания. Более продолжительная, чем пребывание Арсения Сергеевича здесь…». Катя ведь тогда решила ничего не спрашивать у Иры, они совсем не близки тогда были, да и Арсений Сергеевич в тот момент представлял для неё больший интерес, чем личная жизнь Кузнецовой. Но ведь, оказывается, нетрудно догадаться, что блондинистая подружка влюблена в друга детства Кати. Очевидно, что она испытывает какие-то чувства к Антону, а он, значит, нет? Но они так понимают друг друга, чувствуют… остальные видят в них одно целое, две части, дополняющие друг дружку. Почему же не вместе?       — Может, мне помочь им, — вслух произносит шатенка и тоже отправляется в ванную комнату.       Утром они не разговаривают. Может быть, Ира близко к сердцу приняла слова Кати или просто не знает, что ответить подруге на её фразу про зависимость от Антона. Его подруга детства абсолютно права: Кузнецова зависима от Шастуна, пусть и ругает, упрекает его, может даже побить, но Антон заменил ей семью здесь, стал скорее старшим братом, хоть и хотелось бы Ире видеть его в роли своей второй половинки. Девушка просто не представляет своё существование без него, и поделать с этим она ничего не может. Она видит неправоту Антона, но и слово поперёк сказать ей сложно.       За завтраком Антон заводит разговор.       — Пора нам заняться расследованием убийства Жени, — Катя подавилась от такой прямолинейности друга, и Матвиенко пришлось постучать ей по спине, она испуганно уставилась на Машу и Серёжу, сидящих друг напротив друга и, по её мнению, ничего не знающих. — Расслабься, я им всё рассказал.       — Ты… что? — переспросила Соколова, убивая взглядом Шастуна. Она затем посмотрела на Иру, которая просто уткнулась в свою тарелку и медленно ковыряла некогда пышный омлет. — Не подумайте, я ничего не имею против вас, но, Антон… а посоветоваться?       — Ты мои советы не слушаешь, а я твои должен? — отвечает он вопросом на вопрос, кивнув в сторону учительского стола, где Попов общался с Лазаревым и иногда перебрасывался фразами с Франц. — Я решил, что друзья должны быть в это посвящены, мы живём вместе. Да и… не ты лидер команды, не лидер моей жизни. Я должен отчитываться?       Катя устала от такого отношения, от такого обращения к ней. После каждого диалога с Антоном она чувствует себя мусором, каким-то ничтожеством.       — Да когда ты успел стать таким токсичным! — Катя в возмущении даже отбрасывает вилку, которая бьётся об тарелку Шастуна. — Я не прошу тебя отчитываться, прошу лишь ставить меня в известность о своих решениях, касающихся нас. –– Антон хочет что-то ответить, но Катя не даёт ему и слова вставить, продолжая речь с разочарованием в голосе. — Наверное, я слишком долго держала в голове твой образ из детства и забыла, что люди вырастают и меняются. Если ты не уважаешь какой-то мой выбор, не понимаешь и не принимаешь его, это не повод купать меня в грязи и ни во что не ставить. Я просто задаю вопрос, начинаю говорить, а ты сразу же меня опускаешь на дно. Зачем ты просил дать нашей дружбе второй шанс? Зачем просил прощения?       — Знаешь что, дорогая…       — Что?!       Ира слегка бьёт по столу, чтобы привлечь внимание друзей, но не соседних столов. Катя и Антон переводят взгляды на неё.       — Может, хватит? Прекратите устраивать сцены у всех на виду, — шипит она. — Мы не будем обсуждать здесь ни дело, ни ваши отношения.       — Я с удовольствием ничего не буду обсуждать с этим человеком, — Катя поднимается и, убрав грязную посуду, выходит из столовой.       Становится просто невыносимо. Невыносимо терпеть Антона, невыносимо находиться в этом опасном месте, невыносимо продолжать расследование. Катя устала.       Девушка идёт в комнату, размышляя о произошедшем. Она понимает, что она сама не ангел, у неё очень много косяков в поступках, она может принимать неверные решения, как-то не так реагировать, но ведь она живой человек. И она уверена, что ничем не заслужила к себе такое отношение, так ещё и от не чужого человека, а от Антона, который всегда был для неё опорой, пока их семьи не разошлись. А, может, не просто так они разошлись. Может, это и был знак от вселенной, что эти двое не совместимы ни как пара, ни как друзья, и они обязаны были прекратить общение и уйти из жизни друг друга. А своим решением перевестись в этот интернат Катя наплевала на подсказки судьбы и вновь пустила Антона в свою жизнь.       В коридоре многолюдно, что даже удивительно для утра выходного дня. Ученики в долгожданные выходные прогуливаются по коридорам интерната, сидят в удобных креслах-мешках, расположенных в рекреационных зонах, общаются друг с другом, делают домашние задания. Девушка думает, чем бы ей самой заняться. Домашнее задание делать не хочется, рисованием она перенасытилась вчера в комнате учителя латинского языка… наверное, можно почитать. In angello cum libello (Уединиться с книгой). Катя так погружается в размышления, какую бы книгу ей взять в библиотеке, что сначала не замечает Клаву, которая хватает её за руку и отводит в сторону, заводя в какой-то пустой кабинет. Кажется, в кабинет математики.       — В чём дело?       — Егор и Марина расстались, — говорит Клава, сложив руки перед грудью и с неприязнью посмотрев на шатенку. Катя вопросительно приподнимает бровь, без слов спрашивая, с какой целью ей об этом говорят. — Твоих рук дело?       Катя разочарованно вздыхает и закрывает лицо руками. Нет сил, она просто хочет расплакаться, потому что так устала от обвинений, недоверия, дурацких вопросов со всех сторон. Её мнение и слова никто не учитывает, все считают себя самыми правыми, выдумывая для себя эту самую необъективную правду.       — Боже, а причём тут я? Почему вы считаете, что мне есть дело до всех мужчин в этом здании? — вспыхивает Соколова и начинает кричать. — Мне абсолютно параллельно на Егора и Марину, пусть он хоть каждую в этом интернате бросит, меня это не касается.       — Чего ты кричишь? Успокойся.       — Да потому что я устала, что меня во всём обвиняют. Где на мне написано, что я прям горю желанием разбить вашу сладкую парочку? Я хоть раз повод дала думать так обо мне?       Клава, не говоря ничего, порывисто обнимает Катю и поглаживает по распущенным волосам, которые обычно девушка убирает в хвост или пучок, когда приходит на занятия. Шатенка обнимает Высокову в ответ и кладёт ей голову на плечо. И Соколовой это очень нужно, во мгновение ей становится лучше, и она отпускает всю ситуацию, произошедшую ранее. Просто нужно было, чтобы кто-то обнял.       — Успокоилась? — спрашивает Клава, отстраняясь от девушки, и, получив кивок в ответ, продолжает: — Хочешь выговориться или рассказать что-то?       Катя качает головой и, поблагодарив блондинку, выходит из кабинета математики. И в этот момент Клава кажется ей вообще неплохим человеком, просто той, которая подвержена дурному влиянию. Нет, Марина не так дурна и ужасна, просто в своей картине мира она видит людей не так, как та же Катя, например, она имеет другие ценности и, возможно, дурной опыт в прошлом, который заставляет её быть озлобленной и осторожной по отношению к окружающим людям. И только Клава, как лучшая подруга, может быть рядом с ней и является доверенным лицом. Егор же — человек, к которому Марина испытывает чувства. Катя не собирается судить и что-то утверждать, потому что не может знать всей правды да и вообще не знает этого человека. Но на первый взгляд Марина именно такая: холодная и грубая вследствие своего характера и какого-то жизненного опыта.       Клава следом за Катей выходит из кабинета и, улыбнувшись ей, направляется в крыло, где располагаются комнаты учеников. Эта блондинка, с одной стороны, разозлила Катю обвинением, а с другой — успокоила своими объятиями. Возможно, она даже открыла ей глаза на какие-то вещи. Одно Катя поняла точно: она бы хотела пообщаться с Клавой, узнать её лучше.       Отойдя от кабинета математики, она видит, как к нему приблизились двое учителей. «Будут проводить дополнительные занятия? Если только друг с другом…» — мысленно усмехается Катя, узнавая в учителях Юлию Алексеевну и Михаила Михайловича. «Так историчка мутит с математиком? Вау. Чего же она тогда так часто рядом с Арсением Сергеевичем, будто бы ищет его внимания? Вместе раскрывают преступление?» Девушка ещё поразмышляла над этим и, когда двое так ярко улыбающихся друг другу учителей зашли в кабинет, направилась в библиотеку, где, к её сожалению, Арсения Сергеевича не было, зато есть книги, к которым у Кати сегодня какая-то особенная тяга. Она берёт в руки роман «Мастер и Маргарита» Булгакова, который ученики будут изучать в следующей четверти после лирики во второй четверти, и решает почитать именно его. Она уже наслышана о романе, пару лет назад даже прочитала первую часть, смотрела литературные обзоры, но сейчас вновь появилось желание насытиться строками, написанными талантливым автором. Берёт книгу с собой.       По возвращении в комнату Кате уже намного лучше, хоть и осадок от слов Шастуна остался. В комнате уже все собрались: Ира и Антон, Маша и Серёжа — за столом, стоящим посередине комнаты, они обсуждали дело, рассматривая фотографию Жени и выписывая все важные детали. Антон, увидев Катю, отвернулся и сосредоточился на записях, сделанных Ирой. Кузнецова заметила по глазам Шастуна, что тот хотел бы поговорить с Катей, даже извиниться, но он молчит и делает вид, что внимательно читает заметки, которые сам несколько секунд назад озвучил. «Гордый идиот».       — Простите, я просто заберу скетчбук и уйду, не буду мешать, — девушка забирает со своего стола необходимые ей вещи и собирается уйти, пусть и хотела почитать в комнате, но путь ей преграждает Сергей.       — Ну уж нет, во-первых, ты часть команды по расследованию, которую сама же и организовала, никуда не пойдёшь; во-вторых, разбирайтесь с Шастом прямо сейчас, без лишних глаз и ушей.       Катя смеётся и ловит недоумённый взгляд друга детства. Он будто бы другой реакции от неё ожидал. Смирения? Согласия? Хотя слишком хорошо он её знает — эту непослушную, взбалмошную и неадекватную девчонку, которая не идёт ни у кого на поводу. С чего это вдруг теперь ей послушать Серёжу?       — Нет. Всё, что хотела сказать, я сказала, и всё дерьмо про себя я уже услышала ранее, не только сегодня. Или вам всем хочется шоу?       — Не язви, Кать, никакого шоу, — комментирует Маша. — Зачем же так ругаться? Вам просто нужно поговорить и разобраться друг с другом.       — Нам? — переспрашивает шатенка, склонив голову, и усмехается. — Лично мне — нет. Разве Антон вам не рассказал, что помимо расследования, я занимаюсь ещё более опасным делом: я увожу Попова из семьи, — она слышит, как шатен цокает и проводит рукой по лицу, явно уставший от этого цирка. Катя же наслаждается этим. — Антоша, как же ты мог не всё рассказать? Я ведь Арсения только и защищаю, а он же тот самый преступник. Вот что мне нужно: не поговорить с Антоном, а Арсения защитить от великого сыщика Антона Андреевича Шастуна.       От злости Антон резко поднимается, что даже падает стул, от грохота вздрагивает Ира, которая ранее сидела просто тише воды, ниже травы. Шаст подходит к Кате и с высоты своего роста смотрит на неё, слегка прищурив глаза.       — А я хотел извиниться, — только и говорит он.       Катя смахивает слезу, которая так неожиданно стекла по её щеке. Злость Антона резко проходит, как только он видит слёзы. Он вдруг вспоминает, как лет в десять всех пацанов во дворе побил просто за то, что Катю либо за косички дёрнули, либо сломали её замок, который она так старательно строила из песка, а Антон любезно приносил ей воду, чтобы песок был мокрым и хорошо держал форму. Раньше Антон был готов уничтожить за её слёзы, а сейчас сам до них доводит и хочет же остановиться, прекратить словесные баталии, которыми только усугубляет шаткое положение их дружбы, но не сдерживается, продолжает и доводит девчонку до истерик, психов и слёз. «Наверное, пора самому себя побить».       — А я не хотела твоих извинений, — нарушает молчание Катя, отвечая на его реплику, — думаешь, что можно просто извиниться после всего, что ты мне наговорил за всё моё пребывание здесь? Это уже не та ситуация, когда мы по воле родителей вынуждены были прекратить общение. Это уже твой личный выбор так относиться ко мне. И я буду уважать твой выбор, хоть ты и не уважаешь мой, — она разворачивается и идёт к двери, — и да, можешь засунуть себе в задницу своё «извиниться».       Она уходит. Не знает куда и зачем, просто бесцельно куда-то идёт, крепко сжимая в руках скетчбук, хранящий столько её воспоминаний о путешествиях, близких, просто жизни — той обычной, спокойной. Ну вот зачем она решила сюда перевестись? Приключений и перемен захотелось? Пожалуйста, получите и распишитесь: преступление, расследование, опасность, эмоциональные качели, ненавидящий тебя друг детства. Этого хотела?       Катя сама себе кивает и усмехается. Да, хотела чего-то нового и получила. Но, сколько бы ни было минусов в нынешнем положении девушки, она находит самый большой плюс — такой высокий и голубоглазый, который очаровывает своей улыбкой, пронзительным взглядом и просто невероятными руками, покрытыми россыпью родинок. Катя поглаживает скетчбук, в котором хранятся те самые зарисовки рук Арсения Сергеевича, сделанные вчера в его комнате. Стоит подумать о мужчине, она сразу же улыбается. «Неужели я в него, правда, влюбилась? Это больше не азарт?» И осознание почему-то даже пугает… да, Катю очень влечёт к Попову с самого начала, она знала, что он ей нравится, иначе бы она даже не затеяла тот дурацкий спор с Ирой в злосчастном школьном парке. Но если это и есть любовь? Самая искренняя и настоящая… та самая, о которой пишут в книгах и про которую снимают фильмы и сериалы. Например, как любовь мистера Дарси и мисс Элизабет Беннет или Мастера и Маргариты… главное, чтобы не быть теми болезненными влюблёнными, как Хитклиф и Кэтрин.       Сравнивая себя и Арсениях Сергеевича с Дарси и Элизабет, Катя даже представляет их пару — Кати и Арсения — в той эпохе, в тех нарядах, с теми нравами и порядками. Боже, как же это красиво! И как бы хорош был Попов в эпохе XVIII–XIX веков… Ей даже захотелось нарисовать мужчину в этом графском или герцогском образе.       Опять все мысли о Попове… Это уже зависимость какая-то. Она точно становится похожей на Хитклифа из «Грозового перевала», который бредил своей возлюбленной, с ума сходил оттого, что она не с ним. «Кажется, надо «Грозовой перевал» перечитывать, а не «Мастера и Маргариту» читать».

      За мной, читатель! Кто сказал тебе, что нет на свете настоящей, верной, вечной любви? Да отрежут лгуну его гнусный язык! За мной, мой читатель, и только за мной, и я покажу тебе такую любовь!

      Так начинается вторая часть выбранного Катей романа Булгакова. Девушка улыбнулась: ей, правда, очень хочется почитать о настоящей, искренней любви, и своё желание она доверяет этому автору.

Ignorantia non est argumentum

«Отрицание не есть доказательство»