Каннам 19

       — Хён, ты опять в кино? — Спрашивает Джун, когда застает Донхуна в прихожей натягивающим на себя куртку.        — Да, вернусь где-то через часа два, — отвечает Донхун.        Джун бросает взгляд на дисплей телефона, на котором мигает 23:35, и недовольно поджимает губы. Он прекрасно знает, как Донхун любит ходить на последние киносеансы, и даже знает, чья это заслуга.        Минджэ приручил.        Он приручил давно, еще до знакомства с Джуном, Сэюном и остальными ребятами, и Джун с какой-то непонятной ревностью относился к тому, что между Донхуном и Минджэ навсегда останутся какие-то секреты и тайны, знать которые он никогда не будет иметь права.        Джун уже открывает рот, чтобы сказать, что он, как лидер, думает по поводу этих ночных отлучек старшего, но не успевает, потому что Донхун захлопывает дверь прямо перед его носом и оставляет Джуна сиротливо стоять посреди пустой прихожей.        — Да ладно тебе, — выглядывает из гостиной Сэюн, услышавший хлопок двери и сразу догадавшийся, что к чему. — Ему нужно иногда побыть одному.        Джун вздыхает, ничего не говоря. Он все хорошо понимает, но оставляет при себе комментарий о том, что было бы спокойнее, если бы Донхун ходил не один, а вместе с ним.        Как раньше.       Когда Донхун был еще студентом, подрабатывающим в кафешке после утренних лекций — с двух до десяти, — у него был друг по имени Минджэ, любивший звать после работы в кино, причем тот факт, что успевали они только на последние киносеансы, ни одного, ни другого не смущал.       — Хён, давай после работы в «Парадиз»? — Спрашивал по телефону Минджэ.       — Давай, — соглашался Донхун.       Походы в кино не утомляли Донхуна, как ни странно. Возможно, причина была в том, что иногда он позволял себе вздремнуть при просмотре, а может, и в том, что он просто очень сильно любил компанию Минджэ — своего хубэ, который учился на младших курсах и посещал вместе с ним дополнительные классы по искусству. Младший был не сказать чтобы страшным поклонником кино, но ему было интересно, в нем горел азарт узнать, что творится в мире кинематографа, ведь в его планах было построить свою будущую карьеру именно в этой сфере. Донхун поддерживал его, оттого и не отказывал никогда в своей компании.       Они ходили на все подряд: новые картины, старые черно-белые, фестивальные и даже документальные. Короче говоря, на все то, что могли себе позволить к десятому часу ночи и позже. Хотя бы один раз в неделю они должны были устроить поход в кино — это было негласным правилом Минджэ, его капризом, и Донхун смиренно тратил каждый месяц четверть своей зарплаты, потакая ему. Донхун не без иронии шутил, что им впору устраиваться туда на работу, может, хотя бы деньги сэкономили.       После сеансов они гуляли по засыпающему городу и вели долгие обсуждения. По большей части говорил Минджэ, а Донхун не без интереса слушал его. Донхун и не заметил, как постепенно втянулся, и эти ночные кинопоходы превратились в привычку.       Их кинотеатр был особенным и в то же время самым обыкновенным, таким же непримечательным и однотипным, как и тысячи других, разбросанных по городу. Прошло время, когда кинотеатрам давали красивые уникальные названия, теперь все они принадлежали сети с единым картонным названием, но что могли понимать алчные владельцы-бизнесмены в названиях? Для Минджэ и Донхуна этот типичный, ничем не примечательный комплекс на пересечении Каннама 18 и 20 был их личным кинотеатром «Парадиз». Название родилось само собой. У них вообще многое в отношениях получалось само собой. Они просто гуляли после фильма Джузеппе Торнаторе, и Минджэ предложил:       — Хён, а давай будем называть этот кинотеатр как-нибудь по-особенному, мы же сюда только и ходим. Ну, знаешь, дадим какое-нибудь необычное, красивое название, которое будем знать только мы. Например, «Парадиз».       Донхун не особо улавливал, зачем это, но он был «за». Все, что ни захотел бы Минджэ, что бы он ни предложил, Донхун всегда был «за».       Так и появился «Парадиз», единственный кинотеатр, в который они ходили не переставая. Получилось это само собой: он располагался в самом удобном месте, не нужно было добираться целый час на метро или автобусе, всего 20 минут пешком от их подработки и 10 минут на велосипеде до их общей съемной квартиры-студии, в которой до Минджэ, Донхун жил один. Вместе с переездом младшего их комната наполнилась всякой разной макулатурой, которую Ким зачем-то тащил из кинотеатра. Донхуну, в целом, было все равно, он требовал одного — порядка. Донхун был хозяйственным, и каждый раз, когда к его ногам вдруг приклеивались маленькие афиши с лицами актеров, даже очень красивых корейских и зарубежных актеров, Донхун взрывался и устраивал целые мини войны, заставляя все убирать и выкидывать. Минджэ, дабы не избавляться от своих бумажек, додумался обклеить одну из стен всеми плакатами и билетами, что у них были, и Донхун ворчал, что хозяйка квартиры вряд ли оценит современное искусство и, скорее всего, выгонит их к чертовой бабушке, когда это увидит, но не отрицал, что стена все же выглядела классно.       По выходным в «Парадизе» ночными сеансами крутили ретроспективу, и Донхун, сходив пару раз, осознал, что старое кино ему нравится даже больше современного. Некоторые картины он пересматривал по нескольку раз, в основном это были работы Годара. Он восхищался красотой Анны Карины и не мог оставаться равнодушным к игре Жан-Поля Бельмондо. Особенно ему нравился фильм «Безумный Пьеро». Донхун представлял себе, какого это быть героем такой картины: свободным от рамок, свободным от страха, живущим одним лишь мгновением. Себе такого Донхун позволить не мог, но кино — как было написано на одной из листовок на стене Миндже, — «давало возможность без всякой опасности испытать весь тот восторг, страсти и желания, которые в обычной жизни обычно подавляются». Поэтому Донхун воображал себя на чужом месте, проигрывая в фантазиях сцену за сценой, и непременно переделывал конец, оставляя себе хэппиэнд с прекрасной Анной.       Минджэ замечал, как Донхун понемногу стал разбираться в кинематографе и хвалил его, гордо заявляя, что тому можно пробоваться на факультет кино в киноведы, а то и режиссеры будут рады такому пополнению.       — Не каждый день, наверное, им попадаются ценители классики, особенно те, которые тащатся по французской новой волне, — говорил Минджэ, и Донхун смеялся, смущенный, и парировал тем, что ничего не смыслит в кино:       — У кинематографа целый век за спиной, а я знаю лишь каплю в океане. Не говори ерунды, Минджэ-я.       Тогда Минджэ предлагал писать рецензии, но Хун не умел и этого. Просто обсуждать с младшим увиденное ему было более чем достаточно.       Донхун никогда не мог понять, шутил ли Минджэ или на полном серьезе предлагал соединить жизнь с кино. Может, он хотел, чтобы они шли одной дорогой. Может, хотел, чтобы Донхун был рядом до конца. Донхун так и не узнал, он знал лишь то, что ему просто нравилось быть с младшим.       — Однажды ты увидишь меня на большом экране, хён, — говорил Минджэ.       Было в этих до наивного простых и, казалось бы, не самых оригинальных обещаниях начинающего актёра что-то неумолимо молодое и трепещущее, что заставляло Донхуна по-хорошему завидовать тому, с какой силой и уверенностью Минджэ умел мечтать. Он не говорил: «Как хотелось бы…» — он был уверен, — «ты увидишь меня». Он не боялся ничего: ни мира, ни рисков, ни себя. Открыто говорил, чего хочет, и Донхун, глядя на него, хотел быть таким же. Он зависел от Минджэ, следовал за ним и, находясь рядом, неумолимо чувствовал себя так, словно он тоже может всё на свете.       — Ты тоже снимешься в кино, хён, я знаю, — говорил Минджэ, и Донхун верил ему. Верил лишь потому, что знал: если рядом Минджэ, значит, все двери открыты, значит, мечты действительно сбываются.       Мечты Донхуна не были тайной для младшего. Он делился своими мыслями и переживаниями так же щедро, как делился своим кровом, едой и временем, а Минджэ запоминал всё наизусть. Он знал о Донхуне разные вещи, начиная от его любимого сорта кофе, заканчивая сокровенными мечтами. Донхун делил с ним очень многое, поэтому, когда однажды Минджэ зовет его с собой, чтобы познакомить с какими-то ребятами из танцевальной студии, Донхун уверен, что это всё неспроста. Он обмолвился как-то, что хотел бы тоже научиться танцевать, и теперь подозревал, что внезапное желание расширить его круг общения было как-то с этим связано.       — Я же не умею танцевать, мне даже поговорить не о чем с ними будет. Я буду как белая ворона, — ворчал Донхун, прибираясь за барной стойкой, пока забежавший к нему на работу Минджэ складывал руки на чистую поверхность и улыбался своей белозубой улыбкой. — Завтра воскресенье, мой единственный выходной, и я не понимаю, зачем ты, вообще, меня зовешь, если только не хочешь сделать из меня танцора.       — Ты не будешь вороной, а танцам всегда можно научиться, — уверял его Минджэ и просил заодно приготовить ему кофе. Донхун закатывал глаза, но все же готовил для младшего, сетуя на то, что кто-то нагло пользуется его дружбой и служебным положением.       — Сэюни-хён твой одногодка, плюс он сказал, что захватит с собой друга, — рассказывал Минджэ, благодаря Донхуна, когда тот поставил перед ним чашку американо. — Я его друга тоже не знаю, слышал только, что он танцует в классе Лии Ким, но Сэюн сказал, что тот очень любит петь. Так что, тебе будет с кем поговорить.       — Напомни, кто такой Сэюн? — Хмурил брови Донхун и отвлекался, встречая нового клиента и принимая заказ.       — Это танцор в нашей студии, — возобновлял разговор Минджэ, когда Донхун возвращал ему свое внимание. — Он очень классный. Он бывший стажер YG, а его сестренка сейчас в JYP. Он тебе точно понравится.       Донхун удивленно тянул «ого» и думал, что быть стажером в таких известных компаниях, действительно дает несколько звезд к репутации.       — Так ты придешь?       — Ладно-ладно, — встречая еще одного клиента, быстро согласился Донхун. — Я приду. Только не мешай мне работать.       В то воскресенье идет дождь, — Донхун очень хорошо это помнит, потому что забывает дома зонтик и по закону подлости попадает под небольшой ливень прямо по пути на встречу. В «Парадизе» крутят его любимого «Безумного Пьеро», — это он тоже помнит, потому что Минджэ назначает встречу именно там. Донхун всегда думал, что «Парадиз» — их личное место паломничества, поэтому, был в небольшом замешательстве, когда Минджэ предложил встретиться именно там, но, испытывая некий фаворотизм к младшему, заставляющий прощать ему все капризы, не спорил. Минджэ впускал в «Парадиз» только особенных людей, и раз уж тот что-то разглядел в новых знакомых, Донхун не видел смысла в том, чтобы сомневаться в его доверии.       У крыльца кинотеатра уже стояло три фигуры, когда Донхун добежал до них, пряча голову в рукавах своей легкой куртки. Того, что был с черными волосами и широкими плечами звали Сэюн, Донхун сразу узнал его, помня те видео с танцами, что показывал ему Минджэ. А невысокий блондинистый парень, что стоял рядом с ним, по всей видимости, был тот самый «друг Сэюна, что любит петь». Они все чувствовали неловкость на первых минутах знакомства, и пока Сэюн и Минджэ обсуждали новый танец, порой забывая о своих друзьях, Донхуну ничего другого не оставалось, кроме как докучать Джунхи. Пак Джунхи – так звали скромного и застенчивого друга Сэюна, который, однако, послушно отвечал на расспросы Донхуна, не скупясь на ответы даже тогда, когда тот спрашивал:       — Как давно ты знаком с Сэюном?       Джун был знаком с Сэюном давно. И еще Джун был уверен, что навсегда запомнит тот день, когда Сэюн представил его Минджэ и Донхуну. Запомнит не потому, что Сэюн, вообще, редко его с кем-то знакомил, или потому, что он сам мог похвастаться хорошей памятью (напротив, память была так себе). А потому, что что-то ему подсказывало — пока Минджэ и Сэюн уходят за покупкой билетов, на какую-ту нашумевшую новинку кинематографа, а Донхун приветливо беседует с ним, — нечто явно судьбоносное случается в его жизни.       Джун узнает, что Минджэ, хоть и младший в их компании, уже имеет какой-то положительный опыт в шоубизнесе, завел кучу звездных друзей и, в целом, был таким уверенным, красивым и стремительным, что Джун чувствовал себя немного неудачником рядом с ним. А еще Минджэ был и танцором, и актером, и певцом, и моделью, и, наверное, землю в прошлой жизни спас. Джун был уверен, что список достижений Минджэ вполне мог включать и такое. В любом случае, одно он знал точно — Минджэ был другим. Он был птицей другого полета, более высокого, и это отчего-то стесняло Джуна.       А его друг Донхун… Донхун дружелюбно смотрел на Джуна, как-то внимательно, изучающе и порой смущенно улыбался, когда Джун задавал вопросы о жизни и увлечениях. Джун старался задавать простые, чуть ли не анкетные вопросы, ни в коем случае не желая показаться назойливым, но Донхун не чувствовал никакой неприязни к новому знакомому. Донхун рассказывал, как любил слушать музыку, как любил петь, и Джун, отметивший приятный тембр голоса Донхуна еще с первой минуты знакомства, не мог отделаться от мысли, что ему было интересно узнать, как старший звучал, когда пел. Джун тоже любил петь, и, словив волну общих интересов, они разговорились, совсем так, как и обещал Минджэ.       А еще Донхун любил кино. И Джун, ведомый каким-то непонятным порывом, ляпнул, что тоже любит кино.       — Правда? — Удивился Донхун. — А какое кино последний раз смотрел? Ты смотрел Годара?       — Нет, я такой фильм не смотрел, — непринужденно бросил Джун, и Донхун не сдержал смешка. Джун старался выглядеть так, словно он знал, о чем речь, хотя впервые слышал о Годаре, и Донхун видел его насквозь.       — Жан Люк Годар — это французский режиссер, — объяснил Донхун, и Джун почувствовал, как у него стыдливо загораются уши. — Да не бери в голову, это классик, ничего страшного, что ты не знал. Я тоже недавно только узнал о нем.       Донхун успокаивал, слегка улыбнувшись, но Джун хотел провалиться сквозь землю.       — О чем шушукаетесь? Я слышал, кто-то сказал Годар? — Минджэ появился незаметно, присоединившись к ребятам вместе с Сэюном и купленными билетами, и сразу же повис на плечах Донхуна. Джун, кинув на них взгляд, на мгновение почувствовал себя лишним.       Донхун в пару слов объяснил диалог, и Миндже, взглянув на Джуна как-то непонятно, словно вглядывался, словно решал что-то для себя, вдруг улыбнулся ему и выдал:       — Донхуну очень нравится классика, особенно один фильм Годара, «Безумный Пьеро» называется. Сегодня как раз крутят его, мы можем сходить.       Донхун сразу же нахмурился и в раздражении повернулся к Минджэ, прося не предлагать всякие глупости и не докучать новым знакомым, заставляя смотреть вместе с ним классику. Донхун был уверен, что никому это не интересно, поэтому очень удивился, когда Джун заявил, что был бы отнюдь не против. Минджэ заулыбался, довольный, что все же его взяла, но Сэюн отказался, говоря, что он пас, и лучше как-нибудь в следующий раз. По словам Сэюна:       — Для классики нужен особый настрой, а сегодня я настроился на Сьюзи.       Минджэ отвечал ему, смеясь: «Да ладно, сегодня все равно не успеем».       Пока Сэюн с Минджэ шутили между собой, Донхун так и глядел на смущенного Джуна. Они словно замерли в своей личной мизансцене, оторванные от своих друзей, от других людей, от всего внешнего мира. Когда Джун решился поднять взгляд и посмотреть в глаза Донхуна, он увидел, что тот улыбался. Улыбался ему. Как-то благодарно и признательно, так по-особенному красиво, что сердце Джуна вдруг застучало быстрее, наполнившись красотой этой улыбки.       Джун, может, никогда и не интересовался миром кинематографа, проходил мимо, но в тот дождливый вечер, этот мир незаметно перестал быть таким же безликим. В тот дождливый вечер Джуну захотелось узнать поближе тот мир, что заставлял Донхуна так красиво улыбаться.