Каннам 19

      Иногда Джун бывал просто невыносим.       Не в плане, что он закатывал разбор полетов, как Донхун, или капризничал, как Ючан, или своевольничал, как Бенкван. Джун не был лишен таких же проявлений характера, но они были редки и не особо бросались в глаза. По крайней мере, никто вроде бы не жаловался.       Жаловались в основном тогда, когда он становился слишком ребячливым. Настолько, что даже спокойный и в принципе тяжело выводимый из себя, Сэюн, удрученно вздыхал и тянул свое «перестань». Это был максимум, на который способен был раздражиться Сэюн (с разозленным еще пока никто, к счастью, не встречался, да и не хотел таких встреч), но этого было достаточно, чтобы понять: Джун разыгрался.       Будучи миролюбивым хёном, Сэюн даже замечания умудрялся произносить с ненавязчивой улыбкой, не желая обидеть, и сглаживал углы раздражения. Однако ничего не скрывало, как в голосе, хоть и приветливом, сквозили нотки задолбанности. Сэюново «перестань» зачастую произносилось таким предупреждающим тоном, каким родители обращались к своим маленьким развеселившимся детям, чтобы те не лезли в розетку, а то будет бо-бо.       Джун упорно лез в розетку.       От внезапного, как называл Бенкван «включившегося режима ХЁН у Ваудроида», Джун становился еще более игривым, все больше походя на того самого «маленького развеселившегося ребенка». И как выпускает осьминог свои чернила, так Джун выпускал наружу все больше своей донсэновской стороны, поощренный тем, что разбудил ту самую хёновскую сторону Сэюна, обычно дремлющую где-то за мягкими улыбками.       — Джун только Донхуни-хёна слушает, — как бы между прочим заявлял Бенкван, конечно же, ни на что не намекая, но этого хватало, чтобы с Джуна сходила вся спесь. Он сразу же затихал, пойманный с поличным, и мысленно оправдывал себя тем, что Донхун — самый старший хён, а старших надо слушаться, что Донхун обращается с ним строже, чем Сэюн, но вслух почему-то свои оправдания не высказывал, чувствуя на себе взгляд старшего.       В чем был невыносим Сэюн, Джун точным определением сформировать не мог, потому что Сэюн в целом был 4д, непонятным и странным. Вроде бы знакомы давно, вроде бы простой, как на ладони, и в то же время, что там в его голове, о чем он думает на самом деле, что движет некоторыми его поступками — одному Сэюну и известно. Ну, и возможно, Бенквану. Тот как-то научился Сэюна понимать, по одному взгляду определяя, чего хочет старший хён.       Джуна иногда даже охватывало какое-то странное переживание за Бенквана. Он видел, как менялся, как по-особенному заботлив и мил Бенкван становился с Сэюном, не скрывая в глазах блеска обожания, и Джун, зная о том, что Сэюн, добр и дружелюбен, если не со всеми, то со многими, замечал, что сам старший зачастую занимал лишь принимающую сторону. Он покорно принимал любое ласковое отношение к себе, будь то объятья Донхуна, Чана, Бенквана либо самого же Джуна, не имело значение чьи, Сэюн всем был открыт и отдавал в равной степени столько же, сколько ему давали. Но отдавать кому-то больше, чем другим, выделять, как это делал по отношению к нему Бенкван, такого за Сэюном Джун не замечал. Поэтому он и задумывался, а не обременительна ли Сэюну сильная привязанность Бенквана? Возможно ли, что старший не разделял чужого особого отношения, но и обидеть не хотел, поэтому, зная об открытой симпатии, принимал все, стараясь отвечать взаимностью, чтобы порадовать, но сам, на самом деле, оставался ко всем одинаково ровно дышащим хёном. Узнай об этом Бенкван, его бы непременного это ранило, ведь нет ничего унизительнее, чем знать, что вся взаимность была сплетена из жалости, учтивой вежливости, чего угодно, но только не из ответного желания.       Джун вполне был уверен, что мог ошибаться. Должно быть, было что-то, что он просто не знал об отношениях этих двоих. По всей видимости, это «что-то» было довольно надежным, чтобы удержать Бенквана, хорошо распознающим ложь, и довольно личным, чтобы Сэюн позволил видеть себя насквозь. Доступ к этому «чему-то» имели только эти двое и не особо спешили делиться с остальными. Они так и продолжали зависать вдвоем и выглядели при этом такими до безобразия счастливыми и довольными, настолько комфортно и приятно было этим двоим общество друг друга, что Джун обрастал сомнениями уже касательно правдивости своих теорий.       Сэюн для Джуна всегда был непонятным хёном, и эта «непонятность» была отличной таблеткой успокоительного, чтобы разделаться со всякими пространными рассуждениями, которые, в большей вероятности, были надуманы и навязаны личными страхами Джуна, а не реальными отношениями Сэюна и Бенквана. Личные страхи Джуна были спрятаны в том, как он отражением видел, как в нем самом сидела частица непонятного, пугающего Сэюна, и в то же время он боялся стать отвергнутым и обманутым, как его выдуманный Бенкван.       «Стараться одинаково хорошо ко всем относится и не оставить никого без внимания, но и не выделять никого» — было священным обетом Джуна, который он придумал на днях, узнав что станет лидером их будущий группы. Это самовыдуманное определение образцового лидера и было тем самым отражением, которое Джун видел в Сэюне. С одной стороны — это справедливая модель поведения, с другой — попахивает равнодушием. И как ни посмотри, был какой-то прокол, какой-то самообман в этой абсолютно логичной, но такой сухой и лишенной чувств формуле. Никаких подсказок, никаких приписок мелким шрифтом о том, а как же вести себя, когда есть нарушитель священного обета. Что делать, когда есть человек, которого хочется выделять.       Сэюн вроде бы не особо выражал своего особенного отношения к Бенквану, он был тем еще партизаном, но Джун сгорал по всем фронтам, потому что никак не мог скрывать своего желания — «выделять Донхуна». А жажда «выделять» подкралась незаметно: поначалу Джун молчаливо думал об этом человеке, с каждым разом все больше отдавая ему пространства в своей голове, даже если просто рассуждал о том, что кто-то хорошо поет и неплохо было бы попросить совета. Затем начал говорить о нем, хвалясь тем, что знает что-то, чего не знают другие, например, как кое-кто на самом деле любит, когда ведешь себя с ним мило. И все, что связано с этим человеком, любые его поступки и слова, стали казаться Джуну такими хорошими и добрыми, даже если то были какие-нибудь придирки, замечания и даже приказное, грубое «сиди тихо» звучало для него как сладкая награда в миссии: «урвать внимание». Обратить на себя внимание, и, возможно, даже стать таким же особенным, таким же заполняющим все нутро и мысли, человеком, потому что становится мало того, что только ты выделяешь этого человека.       Джун боится быть пойманным в своей влюбленности в Донхуна, боится, что другие узнают о них, боится чужих мнений и слов, особенно реакции участников, поэтому он старается держаться своего правила: «взять себя в руки и быть более сдержанным с Донхуни-хёном. Хотя бы на людях, хотя бы в той мере, в которой я мог бы себе позволить, не расстроив хёна». Джун надеется, что время еще есть и он успеет привести чувства в порядок к дебюту. Джун ведь лидер группы, Джун ведь должен быть примером. Джун ведь свято верит в свои надуманные определения хорошего лидера. И вот, когда наступает дебют, а мантра Джуна вступает в силу, именно тогда Джун становится совершенно невыносимым. Для Донхуна — невыносимым.       Донхун так не умеет. Донхун, какой в общаге, такой же и на людях. Какой был несколько лет назад, такой же и сейчас, поэтому он и на съемках, и на интервью по привычке обнимает Джуна, поперек талии ладони кладет, прижимает к себе, щекочет под ребрами, ласкается и совершенно недоумевает, когда Джун вдруг просит:       — Хён, перестань так делать.       Донхун не может поверить своим ушам. Он пробует понять младшего, оправдывая его стеснительным характером, но все равно не может удержать себя от колючей мысли, что Джун, кажется, стыдится его ласкового отношения. Донхун расстраивается.       — Извини, — тихо произносит он и убирает лапки, стараясь больше не донимать младшего. Донхун слушается, потому что не в его интересах навязываться, когда ему так прямо сказали «перестань». Донхун додумывает: «мне неприятно, хён!», «мне не нравится твой ласковый характер», «не трогай меня», «ты странный», «ты мне не нравишься» — и совсем раскисает.       Джун замечает, каким грустным становится Донхун после его замечания, и берет его за руку. Настроение старшего чуть улучшается, и он отмечает, что хотя бы брать за руку — ему позволяют, но этого все равно ничтожно мало. Он с тоской вспоминает предебютные годы, когда не было камер, и Джун вообще не отходил от него и даже первый начал одаривать своими объятьями. Донхун не знает, как будет сдерживаться и следовать просьбе младшего, ведь он так любит милые реакции Джуна на его тактильные маньячества. Когда они приходят в общагу, Донхун офигевает снова, потому что Джун души в старшем не чает, сам под руку лезет, сам на объятья напрашивается, целует, но, стоит им устроить очередные съемки или выйти в свет, как холодный Джун возвращается. Совсем никакой ласки в ответ, совсем не липнет и, вообще, делает вид, что ему «все равно», и Донхун раздраженно убеждается, что Джун двуличный обманщик. Донхун думает, что кто-то издевается над его чувствами наинаглейшим образом.       Двуличному обманщику все сходит с рук. Донхун, несмотря на все свое раздражение, разрешает младшему так обращаться с собой: разрешает целовать себя в общаге и быть с собой равнодушным на людях. Как говорится, чем бы дитя ни тешилось, мы его все равно простим. И позволим. И всегда будем «за». И так и будем любить. И, вообще, дети — это милашка Кан Ючан, лучше его тискать и любить, он всегда ответит взаимностью и не скажет противное: «перестань».       — Чан-и мой любимый участник, — говорит Донхун в дцатый раз, и Джун обиженно дует губы. В дцатый раз. Донхун знает, что на людях Джун сдержится и переведет тему, но в общежитии устроит ему тираду на тему «ну почему ты не называешь меня» и будет до конца дня не отлипать и лезть под руки. Даже когда Донхун будет принимать ночной душ, тот и вовсе завалится к нему, со словами: «Хён, давай вместе под один душ», — и Донхун, конечно же, не откажет. Для вида он поворчит, где такое видано, чтоб он легко соглашался, повздыхает со словами: «Какой же ты неугомонный», — но согласится.       Донхун на радио говорит:       — Джун дурак. Джун мне нравится меньше всех.       К его словам участники относятся с сомнением, однако у Донхуна несомненно есть вполне весомые причины говорить так, и доля правды проскальзывает, только не буквально, а между строк. Причина не только в том, как Джун издевается над его чувствами, играя в свое «оттолкни-притяни». Оно еще и в том, что именно за Джуном нужно было присматривать больше всех. Заботиться больше всех. Донхуна конечно никто не просил, но, чем бы дитя ни тешилось… А Донхун бывал тем еще дитём.       — Донхуни-хён любит вести себя как макнэ, — чересчур довольно делится секретом Джун, до прозрачного открыто хвастаясь тем, как хорошо он знает Донхуна. Бенкван довольно тактичный и молча слушает Джуна, позволяя ему открыть все свои шлюзы обожания, играя роль некой губки, которая все это впитывает. Впитывает, чтобы в случае чего использовать эти знания в подходящем месте в подходящее время. Не со злым умыслом, напротив, во имя мира, дружбы и жвачки.       Джун много и долго распинается о Донхуне и улыбается при этом, чуть ли не светится. Бенкван представляет, что если бы Джун вел радио-трансляции, то у них бы с Донхуном это было бы взаимно — посвятить друг другу целый выпуск, а потом гаситься. Один бы делал вид, что ему вовсе не хочется объятий и, вообще, «хён, не трогай», а другой бы заявлял: «Да не нравится он мне».       Сшитое белыми нитками Донхуново «не нравится», в конце концов, после постоянных напоминаний, все-таки доводит Джуна до того состояния, когда он, сбрасывая маску «никогда не обижаюсь», на удивление долго выносит мозг Донхуна. Сначала Донхуну кажется даже милым, то как реагирует Джун, но потом он настораживается, понимая, что того действительно это задевает.       — Кто мой любимчик? Хммм. Раньше я всегда говорил, что это Чан, но сейчас это другой участник, — говорит на одном из вилайвов Донхун. Вопрос прозвучал настолько судьбоносно, что Джун даже отрывается от своего важного дела — тапать сердечки — и весь подбирается, не теряя надежды, что может и ему перепадет когда-нибудь. Им дают мини-отпуск и возможность отдохнуть друг от друга, вернувшись к семьям, и Джун глядит в экран своего телефончика, тоже следя за трансляцией. Как-никак, он лидер. Но лидеры вряд ли так тапают сердечки, как это делал Джун. Даже если и делали, то уж точно тапали всем, а не одному конкретному участнику.       — Ладно, я назову своим биасом Джуна, а то он обижается, что я никогда его не выбираю, — улыбаясь, выдает Донхун, и Джун счастливо пищит в подушку в своей родной комнате в отцовском доме.       Отец, услышавший шум, заглядывает к Джуну и обеспокоено спрашивает, все ли с ним в порядке, на что Джун берет себя в руки и говорит, что все отлично.       «Да-да, все отлично», — сменяется на «нет-нет, все очень плохо» почти незаметно.       Возвращается Минджэ.       Минджэ еще более классный, чем годом ранее, и, кажется, даже выше, и Джун снова чувствует себя никудышным рядом с ним. Минджэ дебютирует на большом экране и зовет всех в кино, и ради него Донхун даже готов терпеть общество всех пятерых в кинозале.       Джун переживает. Это ведь Минджэ. Он помнит, что у Донхуна было слишком много всего с ним, помнит, как тот тяжело переживал расставание, и боится, что какие-то старые раны Донхуна смогут открыться.       Но Донхун не выглядит грустным. Наоборот, он с такой нежной улыбкой обнимает и поздравляет Минджэ, так ласково смотрит и с такими теплыми нотами в голосе обращается к нему, что Джун впадает в ревность. А еще он вспоминает дурацкий «Парадиз» и боится, что Донхун с Минджэ снова пойдут туда вдвоем. Он так торопливо закругляет встречу, что даже Сэюн бросает удивленный взгляд на засуетившегося лидера. Донхун позволяет увести себя, а Минджэ с какой-то понимающей улыбкой отдает своего старого друга в ручки ревнивого Джуна. Конечно, Минджэ и Донхун секретничали, но даже без секретов было достаточно одного взгляда, чтобы понять: между Джуном и Хуном «что-то» было.       Джун был слеп. Джун настолько был поглощен обществом Донхуна, что даже не замечал как его великая мантра «не быть таким явным» была скинута в тартарары. Вместо того чтобы угаснуть, вместе с добровольным наказанием «сдерживать себя» его нужда в Донхуне разгорелась лишь сильнее, и Джун сам не заметил, как стал жадным, сделавшись явным даже для одногруппников.       Он не придавал значения тому, как шумный Чан с какой-то хитрой и довольной улыбкой затихал частенько, когда Джун и Донхун вдруг становились занятыми обществом друг друга. Будучи слишком погруженным в Донхуна, он и не видел больше никого. Не видел даже то, как Сэюн с улыбкой молча глазел на них, как будто включался его любимый сериал, одного попкорна не хватало. Не видел никакого намека в том, когда Бенкван просил: «Хён, хватит сверлить дыру в Донхуни-хёне. Обрати и на нас внимание. Мы вообще-то тоже в комнате».       Джун настораживался лишь тогда, когда Чан все чаще сбегал куда-то, оставляя его наедине с Донхуном. Он подозревал, что у Чана «кто-то» появился и не догадывался, что макне хотел, чтобы «кто-то» появился у Джуна. «Кто-то» конкретный, 93 года рождения с грустными глазами и фамилией на «Ли».       Джун чуял неладное, когда Бенкван все чаще вставлял комментарии, которые непременно должны были обратить внимание Джуна и Донхуна друг на друга. Джуну казалось это странным, ведь обычно Бенкван только о Сэюне и говорил, и, если и хотел обратить на себя чье-то внимание, то только робото-хёна, но он никогда не понимал истинную причину всех этих уловок, никогда не догадывался, что они всё знают.       — Когда мы были втроем с Минджэ, Донхун и Джун часто ходили вместе в кино на последние киносеансы, — вспоминает Сэюн тем же вечером, когда они приходят с предпоказа картины Минджэ. Им каким-то удивительным образом удается собраться всем вместе в гостиной за просмотром современного блокбастера, в кои-то веки не споря том, что этот фильм кто-то видел, а кто-то не хочет, а кто-то хочет спать… И воспоминание Сэюна, явно навеянное атмосферой семейной посиделки и встречей с Минджэ, звучит неожиданно, что Джуна бумерангом возвращает в «те» времена.       — Джун постоянно навязывался составить компанию. Даже когда мы с Минджэ хотели сходить только вдвоем, он все равно увязывался за нами, — сразу же ворчливо вспоминает Донхун, но все молчат. Даже Бенкван не комментирует, с какой-то непонятной улыбкой глядя на возмущенного Донхуна. — Хотя ему даже не нравились эти фильмы, он все равно хотел пойти. Он был таким упрямым! Сейчас такой же, просто невыносим в своей упрямости.       — Но в конце концов Донхун никогда не отказывал. «Да, Джуни, пойдем». С этими словами они так и шли в кино, всегда вместе, — говорит Сэюн, и Донхун, не находя доводов в свою защиту, не спорит. Джун давит в себе улыбку, пока остальные ребята молча возвращаются к просмотру, и чуть было не ляпает обиженное: «Но сейчас хён не так часто ходит со мной».       Он бросает взгляд на старшего, который лениво смотрел фильм, шикая на Чана, чтоб не ссорил крошками, иначе уборка гостиной будет только на нем, и грустнеет. Они так были заняты всей этой подготовкой к дебюту, потом бесконечными тренировками, что совсем забыли о том, как много времени они проводили раньше в кинотеатре. А ведь Донхун так любит смотреть кино.       В голове Джуна набатом звучат слова Сэюна: «Донхун и Джун часто ходили вместе в кино на последние киносеансы… последние киносеансы…», — Минджэ, он, конечно же, из предложения опускает, и не может отделаться от мысли, что он скучает по тем временам, по тому, как же приятно было сидеть в приглушенном свете зала вместе с Донхуном наедине.       — А вы видели, какая фотка у Донхуна в портмоне? — Встревает Бенкван, краем глаза заметив погрустневшего лидера. Джун отвлекается от своих грузящих мыслей и, поворачивая голову в сторону Бенквана, хмурит брови, вспоминая. Он вдруг сам же удивляется и растерянно тянет «нет».       — Серьезно, хён, ты не видел?!       Донхун закатывает глаза, когда Бенкван убегает за его портмоне, но, когда он, действительно, его приносит, Хун пораженно говорит:       — Где ты его нашел?       Бенкван улыбается хитро, мол, это же я, и отдает портмоне Джуну.       Когда Джун выуживает старую, повидавшую время, фотографию, он глазам своим поверить не может. Он взбудоражено глядит на Донхуна, зная, когда она была сделана, и заваливает старшего и остальных одногруппников своими проснувшимися воспоминаниями о былых временах и о «Золотой лихорадке».       Фильм они так толком и не смотрят.       Когда они укладываются спать, Джун быстро прошмыгивает в гостиную, чтобы воровато подарить Донхуну поцелуй на ночь. Донхун просыпается, лениво отвечая, и когда Джун уже хочет уйти, останавливает его, потянув за руку:       — Я скучаю, Джун-и… Скучаю по нашим походам в «Парадиз»… — сонно бормочет Донхун. Его тоже задело вечернее ностальгическое настроение.       Джун поглаживает руку Донхуна, осторожно разжимая его пальцы, и улыбнувшись, мягко отрицает:       — Мы же никогда не ходили туда вдвоем, хён.       — Ходили. Для меня каждый кинотеатр с тобой был особенным, — Донхун засыпает, а Джун замирает, переваривая только что услышанное признание. Его мир переворачивается с ног на голову от этих слов, но откуда Донхуну было знать, что эта простая истина была неизвестна Джуну. Откуда тому было знать, что в ту ночь Джуна наконец отпустила его ревность к «Парадизу».       На следующий вечер Джун дарит Донхуну билеты в кино, и Донхун улыбаясь, неверяще произносит:       — Безумный Пьеро? Серьезно? Ты запомнил?       — Я вспомнил, что это твой любимый фильм, а мы так ни разу и не ходили на него. Мы вообще давно не ходили в кино из-за дебюта…       Джун стоит с Донхуном в коридоре и страшно смущен, а у Донхуна в глазах столько счастливого и любящего блеска плещется, что ему хочется прямо тут начать целовать Джуна, наплевав на то, что остальные мемберы отдыхали где-то по уголкам общежития.       Чан, выглянувший из кухни, было заикается, что тоже хочет, но Бенкван вовремя затыкает ему рот, утягивая обратно.       Они всё знают, но не говорят об этом вслух, дабы не смущать своих ранимых и романтичных «родителей», которые все еще пребывали в своем букетно-цветочном периоде, хотя кто их знает, что они там на самом деле творили в темноте кинозала.       — Они реально скучали по свиданиям в кинотеатре, — восхищенно говорит Бенкван, когда дверь за ними закрывается. Чан с нотками зависти жалуется, что ему тоже хочется в кино с «родителями», на что Бенкван предлагает написать Гвансоку, тот точно не откажет. И пока Чан радостно подпрыгивает и уносится за своим телефоном строчить сообщение, Сэюн смеясь, ловит себя на мысли, что неплохо было бы и ему, сводить Бенквана на какой-нибудь последний киносеанс. Говорят, на Каннам 19 снова крутят Вонг Кар-Вая…

КОНЕЦ