Это солнце никогда не взойдёт

П/а: эта глава пишется из жаркого Туниса, сидя в джеллабе и покуривая кальян, так что я пыталась словить атмосферу арабского города и написать что-то удобоваримое. Получилось или нет, вам судить. Жизнь и все мысли Малика сузились до одного человека. До этого надменного, эгоистичного, но невероятно обаятельного мужчины в обтягивающей робе, всегда твердо сжимающего рукоятку меча, лежащего в ножнах, и готового бежать в огонь и воду. Избегая прямого контакта, но украдкой поглядывая за Альтаиром, Малик невольно сжимал кулаки и прикусывал нижнюю губу, борясь с ураганом эмоций внутри себя. Ни один мускул не дрогнет на лице Малика, когда Ла-Ахад подойдёт и томным голосом скажет ему: «Мира и покоя, Малик», ни одного неосторожного слова, способного разоблачить Аль-Саифа, не вылетит из его уст, но в душе раз за разом тысячи зеркал разбивались на мелкие осколки при каждой встрече с ним. Поэтому Малик по возможности отдалялся от него, гася не вымещенное возбуждение в тренировках, на которые Альтаир по обыкновению не ходил, помогая Кадару совершенствовать свои ассасинские навыки. Эти уроки оказались плодовитыми – буквально спустя пару недель Кадар отличился на одном из заданий, и его приняли в ряды мастеров-ассасинов. *** В один из дней Аль-Саифы отправились прочь из крепости, в деревню, чтобы потренироваться вдали от других ассасинов. Всё-таки излишнее столпотворение отвлекало, да и никому не хотелось, чтобы твои оплошности в бою стали притчей во языцех. - Это рosta de falcone, - сказал Малик, занося меч над головой, - стойка Сокола. Удар, следующий за ним, должен быть резким, а ты мешкаешь! Быстрее! Кадар, размякший от усталости, снова схватился двумя руками за рукоятку и рассёк воздух с характерным свистом. Младший Аль-Саиф всегда предпочитал не вступать в открытый бой, поэтому скрытым клинком орудовал намного лучше, чем мечом. - Теперь покажи закрытую стойку, потом finestra. Кадар повиновался, согнул колени и опустил оружие. Дождавшись одобрительного кивка старшего брата, он поднял меч, наводя острие на грудь Аль-Саифа. Руки предательски дрожали от тяжести оружия. Малик тем временем достал из ножен свой меч и сказал: - Хорошо. Теперь вспомним ringkunst. Разоружи меня. Младший Аль-Саиф бросился в атаку, но Малик без затруднений парировал удары, лишь ворча: - Слишком открыто, изящнее! Ты должен драться так, будто в тебя сам дьявол вселился, а ты, как глупая девчонка, танцуешь передо мной! - Я устал, мне надоело! – закричал в ответ Кадар, пытаясь выбить из рук старшего брата меч. - У ассасина нет слова «устал»! – прорычал Малик, и тут его внимание привлекла фигура на одном из уступов скалы. Он ни за что не перепутает его, даже учитывая, что форма у всех была одинаковой, а на головах были капюшоны. Альтаир стоял, скрестив руки на груди, и смотрел вниз, на жалкие попытки Кадара одолеть Малика. Ветер, гуляющий вокруг гор, развевал полы его укороченной джеллабы, и на мгновение Аль-Саифу показалось, что тот улыбнулся, когда их взгляды пересеклись. Кадар, воспользовавшись удачным моментом, застал брата врасплох и повалил его на землю, подняв клубы пыли, которые будто застряли в воздухе, не желая оседать на горячие камни Масиафа. Малик закашлялся и с удручённым видом снова посмотрел на выступ скалы, но там уже никого не было. Коря себя за оплошность, он поднял свой меч с земли и осмотрел запачкавшуюся робу. Кадар, не желавший более заниматься, попросту сбежал. Он стал карабкаться по скале, что у него получалось намного лучше, чем бой на мечах – природная гибкость позволяла ему, как змее, скользить по грубому камню. Скрежеща зубами от злости, Малик стал отряхивать полы своего одеяния, но мягкий томный голос, прозвучавший за его спиной, заставил его вздрогнуть от неожиданности: - И долго ты будешь от меня бегать? Малик резко обернулся и чуть не столкнулся со стоящим позади него Альтаиром. От него веяло дымом кальяна и местными благовониями, источающими сладковато-пряный аромат из лампад. Лицо Ла-Ахада приняло безмятежное и слегка насмешливое выражение лица, заметив смятение в глазах своего собрата. - Я… я даже… я не бегаю… - пытался отговориться Малик, но нужных слов не находилось. - Я понимаю, ты смущен после поездки в Константинополь, но не стоит это принимать всерьез, - сказал Ла-Ахад и положил руку на плечо Аль-Саифу. – Я лишь хотел сказать тебе, что отбываю на закате в Иерусалим. Хочу закончить то, что начал. - А как же Аль-Муалим? – взволновался Малик. - Он же уладил всё. Альтаир невесело усмехнулся и пристально посмотрел на Малика: - Это лишь слова, не подкрепленные делом. Кучка сторожевых псов не спасёт от хитроумного волка, коим является Балдуин Ибелин. Я не удивлюсь, если увижу среди толпы отблески папской порфиры. Рим, а в особенности высокопоставленные прелаты, так же заинтересован в смерти короля Иерусалимского, как и почтеннейшие графы, которым лишь бы наживиться за счет государства, которое и так на краю обрыва балансирует на одной ноге. Сарацины дышат им в затылок, а они грызутся меж собою, как последние твари. Я должен покончить с опасностью, грозящей бедному правителю. - И… надолго ты уезжаешь? – сказал Малик, скрывая нотки разочарования. Несмотря на всю эту наигранную беззаботность, Аль-Саиф не хотел отпускать его никуда. Хотелось схватить за крепкие руки, обнять и не давать сдвинуться с места, но внутренняя гордость не позволит ему этого сделать. - Меня не будет около двух недель, я полагаю. Хочешь уехать со мной? «Больше всего на свете» - эти слова комом встали в горле ассасина. Плевать на неодобрение Аль-Муалима, плевать на опасность, только лишь сесть в седло буйного коня и пуститься в галоп, краем глаза следя за скачущим на лошади рядом Альтаиром. Но он не мог этого сделать. Кадару, как никогда, нужна его поддержка: он лишь недавно вошел в ряды мастеров, и для того, чтобы освоиться, ему нужен помощник. Ослушаться приказов Аль-Муалима тоже не хотелось, учитывая тот факт, что он не находился под патронажем главы ордена, как Альтаир, и ему не спустят с рук непослушание. Да и сохранять декорум перед Ла-Ахадом тоже хотелось. Малик стиснул зубы и выпалил: - Нет. Мне надо остаться. Моему брату нужна поддержка. Альтаир поднял бровь, провёл своей широкой ладонью по небрежно торчащим коротким песочного цвета волосам и потом кивнул. - Ладно, твоя воля. Только я оставлю тебе кое-что напоследок. Может, ты задумаешься об этом немного, пока я буду отсутствовать, - и Альтаир притянул Малика к себе, чтобы впиться в губы настойчивым, но невероятно нежным поцелуем. Тут уже сопротивляться Аль-Саифу сил не было, и он в панике, боясь потерять этот поцелуй, приоткрыл рот и позволил мужчине ласкать языком его язык, но Ла-Ахад прервал поцелуй, посмотрел в карие глубокие глаза Малика и провёл шершавыми от мозолей пальцами по его щеке. Аль-Саиф закрыл глаза, ожидая ещё чего-то, но спустя мгновение открыл их и понял, что Альтаир уже ушёл. А прикосновения его губ и пальцев до сих пор остались с ним. *** Дни тянулись невероятно долго. Каждый час можно было принять за трое суток, даже каждый вздох, казалось, занимал больше времени, чем обычно. Малик вконец замкнулся в себе, целыми днями сидя на берегу горной реки – это место он отыскал совсем недавно, в очередной раз бесцельно таскаясь по Масиафским окрестностям – и пустыми невидящими глазами уставившись на бурлящую оживленную воду. Этот контраст между бурным течением воды и столь вялым течением его жизни был так ярок, что Малик порою не понимал, чего он вообще хотел и зачем жил. Раньше смысл имело всё: он знал, чего хотел, добивался или стремился добиться своих целей, а сейчас для него всё пропало. Потонуло в пучине этого злостного горного потока, осталось на дне. Альтаира не было уже неделю, и Малик не знал, сколько он ещё выдержит. Глупо было думать так, ему было противно даже осознавать эту болезненную зависимость от Ла-Ахада. Он, взрослый мужчина, как смущённая девушка, рдеет при виде своего «возлюбленного». Возлюбленным ли был Альтаир? Определиться с тем, что он чувствует к нему, Аль-Саиф не мог даже сейчас. Он точно знал, что тоскует так сильно, что не может думать ни о чём, кроме как о предстоящем моменте встречи. Чувство сильной привязанности смешивалось с чувством отвращения к самому себе и осознанию своей неправильности. И это отвращение к тому, что ему интересен мужчина, побудило его пойти на радикальные меры. Вечером Аль-Саиф решил присоединиться к собратьям и пойти в так называемый «рай» - попросту бордель. Ассасинам с самых юных лет показали, что есть на земле рай, и, лишь став доблестным воином и заслужив его своими потом и кровью, можно в нём оказаться. Естественно, с возрастом каждый понимал, что эта самая небесная манна – попросту гашишевый дурман и распутные девушки, но, приученные с детства, они уже не могли остановиться. Войдя в небольшое помещение, Малик вдохнул такой знакомый, уже родной запах сандала, эфирных масел и едкого дыма кальяна, и направился к уединённому креслу в углу комнаты. Стены здесь были задрапированы пурпурным шёлком, изрезанным золотыми нитями, которые, словно сотни маленьких тропинок, переплетались на ткани. Помещение было освещено лишь свечами, чадящими в грязных подсвечниках на столах, да блёклыми отблесками угольков кальяна. Взяв трубку в рот и затянувшись крепким табачным дымом, Малик закрыл глаза и позволил гашишу пропитать его легкие. В голову сразу ударило блаженное забытьё, которое навевало такие ненужные воспоминания, которые в здравом уме Аль-Саиф запирал где-то внутри себя. Перед глазами устойчиво маячило лицо Альтаира с его так знакомыми нежными чертами, грубым, пронзительным взглядом и сжатыми губами – он всегда принимал такое выражение лица, когда что-то его не устраивало. Слишком многое и Малика не устраивало в той жизни, которую ему дали, но, тем не менее, он до дрожи любил войну, которую дало ему звание ассасина. Однако душу глодал тот факт, что он обрёк на ту же участь Кадара, который не хотел этого. Малик понял это из его сегодняшних слов: «Мне надоело»… Ему надоело. Он держался ради него, но у всякого терпения есть граница. Отступать Кадару было уже некуда, и этот факт – то, что он сломал жизнь своего брата, может, порушил все его детские мечты – словно аркан, петля на шее, душила его всё сильнее. Голова стала кружиться ещё больше. Малик встал и направился в примыкающую к помещению комнату, где его должны были обслужить по высшему разряду. Если обычным рядовым рекрутам доставались дешевые шлюхи, то мастера удостаивались лучших из лучших. Смуглая молодая девушка лет двадцати в одной лишь прозрачной шелковой тунике цвета спелого персика подошла к нему и без слов стала гладить его торс. Её движения были изящны, прикосновения – нежны, но что-то не давало Малику забыться. Он присел на большую кровать, на которой были разбросаны цветочные лепестки, и откинулся назад, позволяя девице заняться его телом целиком и полностью. Женские ласковые руки стащили с него робу и стали ласкать его тело, пока не прикасаясь к промежности. Аль-Саиф тяжело вздохнул, пытаясь очистить разум, но с каждым прикосновением он представлял, что не какая-то девушка целует его шею, облизывает острым язычком его соски, а сам Альтаир. Грубые мужские руки сейчас казались намного предпочтительнее, чем ласка женских ладоней. Девушка тем временем пресекла границу приличия и вобрала в рот его вяло стоящий член. Аль-Саиф томно выдохнул, откидывая рамки, поставленные в собственном мозгу, и воображение стало вселять в него всё более жаркие фантазии. Как он хватает Ла-Ахада за его непослушно торчащие волосы и насаживает его рот на свой член, как обветренные тонкие губы скользят по основанию, как его шершавые пальцы грубыми толчками помогают Малику достичь оргазма. Аль-Саиф наконец возбудился полностью, и девушка, стоящая на коленях перед ним, стала усердно работать ртом, в то же время руками стимулируя простату. Малик подался вперёд, выгибая спину, и короткий стон вырвался из его уст. Как хотелось, чтобы его губы перехватил настойчивый поцелуй Альтаира, поглощая этот стон. Хотелось даже, чтобы Ла-Ахад грубо прижал его к этой кровати, зарыл его в шелковых одеялах и лепестках и грубо вошёл в него, наваливаясь всем телом, чтобы его горячий торс скользил по нему в такт толчкам, но больше всего Малик хотел услышать неистовые стоны, слетающие с губ Альтаира, мечтал принести ему такое удовольствие, которое не смогла бы дать ни одна шлюха в этом борделе, да и во всём мире. Чувствуя приближение оргазма, Малик схватил девушку за темные мягкие волосы и с силой подтолкнул её голову, насаживая её на свой член, так сильно, что горло её зашлось в спазме. Ощущая, как мышцы всего его тела сжались в комок, ассасин бурно кончил и откинулся на кровать, тяжело дыша. Девушка встала, поморщившись сглотнула и удалилась из комнаты. Аль-Саиф оделся и вышел вслед за ней спустя некоторое время. *** Запись в дневнике Малика: «Моё тело и разум меня предают. Раньше во время близости с девушкой я думал лишь о ней, о том, что я делаю, что делает она. Теперь же я не могу ни о чём думать, кроме как о фантазии с Альтаиром. Я даже не захотел заняться с ней сексом – она для меня была только лишь вспомогательным элементом, вещью, которая делала мои мечты более реальными. Разве это нормально? Я не знаю, как мне теперь смотреть в глаза Альтаиру, когда в моей голове он неистово стонет, трахая меня до потери пульса. И нет ни одного кредо у ассасинов, которое бы запретило это. По канонам всё разрешено, но моё внутреннее «я» не даёт мне покоя, пытаясь сжечь дотла все эти мысли. Я на перепутье двух дорог – продолжить уподобляться своим чувствам или послушать свой разум и прервать эту похоть. И впервые в жизни я хочу выбрать первый вариант. Он оставил мне свой поцелуй. Я до сих пор не могу понять, что это значит. «Не стоит принимать это всерьез» - сказал он о Константинополе. А тот поцелуй перед отъездом? Его надо принимать всерьез? Это предложение или его обычный строптивый способ меня позлить? От чистого ли это сердца или от желания развлечься? Столько вопросов, которые я не могу ему задать, да и сам ответить не могу».