иди, моя девочка

      Девушка обхватывает его руку своей ладонью в тонкой белой перчатке, обжигая прикосновением. Яков улыбается лихо и остро, сильно сжимая её пальцы и позволяя вывести себя из комнаты, ставшей неожиданно тихой и душной, с рябящим — от подрагивающего пламени нескольких свеч — воздухом.       Маргарита Александровна. Маргарита. Марго. Рита.       Риточка.       Это юное очаровательное создание он будет звать Риточкой. Он часто слышал, как престарелые генералы и чиновники называли имена своих молоденьких жён с исключительной лаской, даже сладостью в голосе, но чаще — с плохо скрываемой гордостью. Только вот Гуро никогда не думал, что однажды он сам войдёт в их число.       Венчание было не той вещью, которую Яков Петрович планировал в своей жизни.       Даже венчание с прелестной девицей — какое приятное дополнение! — из приличной семьи и с достойным происхождением (не какое-то там купечество, потомственные дворяне, все из спеси и гордости), и с внушительным капиталом. Он был наслышан об её отце, князе Вишневецком, искусном дипломате, хитреце и страшном упрямце. Пожалуй, добиться согласия на брак с его дочерью будет задачей достаточно сложной. Впрочем, приданое невесты его интересовало мало. Её ветвистая родословная — тоже. Но факт приятный, этого отрицать не стоит, и Яков похвалил себя — и, пожалуй, весьма заслуженно — за хороший вкус и точность непреднамеренного выбора. И сейчас это становилось делом принципа — добиться её руки.       Конечно, можно не жениться вовсе, забыть этот свой внезапный порыв милосердия и жалости к девушке, виновной в произошедшем не меньше его самого. И всё же Гуро всегда считал себя человеком чести, если так можно сказать, зная о его настоящей сущности. А потому отказываться от своего слова он не собирается.       Маргарита идёт медленно, инстинктивно стремясь прижаться к стенам коридора, ярко освещённого множеством свечей, пока в полуоткрытых дверях шумит голосами и переливается яркими красками нарядов неутихающий вечер, лениво тянущийся в долгожданной прохладе поздних майских сумерек. Яков окидывает быстрым взглядом девушку, подмечая все детали: робкий шаг, испуганно сжавшие его руку пальцы; выскользнувшую из причёски тёмную прядь, которая сейчас щекочет девушке шею; неистребимый румянец на горящих щеках, слабо сбрызнувший своей алой краской даже тяжело вздымающуюся грудь; искусанные, — Боже Праведный, и не без его ведь помощи! — влажно поблёскивающие пунцовые губы; низко опущенную голову; сползающий с плеч тёмный фрак, слишком широкий для неё, обнажающий наливающееся красным пятнышко на её светлой коже.       Мужчина запоздало корит себя за несдержанность. Если не во всей ситуации в целом, то хотя бы в этом отдельном моменте. Даже если бы не пошёл к её отцу свататься, — тем более, если бы не пошёл, — что бы делало это хрупкое, отчаянно отдающееся сейчас сожалениям о случившемся создание, пытаясь как-то объяснить происхождение этой собственнической метки на своём трепещущем от страха теле?       Гуро отводит от них любой случайный взгляд, невидимые никому больше тени монолитно и быстро закрывают все входы и выходы, чтобы ни одна душа не встретилась им по пути к князю. Вишневецкая замирает у светлого кабинета, в котором раздаётся перекатистый смех генерала Соколовского, чьи ордена мелькнули в приоткрытых высоких белых дверях. Никого больше не видно, хотя очевидно, что отец милой барышни расположился со своим другом, хозяином этого приёма, именно там.       — Маргарита Александровна, душа моя, — шёпотом обращается к опустившей глаза девушке, осторожным касанием пальцев к её подбородку заставляя всё же поднять на него робкий бархатный взгляд, — ничего не бойтесь. Отныне вы под защитой своего будущего супруга, моей защитой, — крепко обхватывает её ладони, говоря как можно увереннее и убедительнее. — Вы всё ещё согласны сделать моё счастье?       Девушка может только коротко кивнуть и пуще прежнего залиться краской.       — Тогда позвольте, я верну это себе. Иначе ваш папенька на меня и взглянуть откажется, — тихо смеётся, забирая свой фрак и надевая его обратно, быстро разглаживая все складки на нём и на расшитом щёгольском жилете, поправляет узел на галстуке, проверяет состояние своей прически в столь удачно висящем рядом зеркале. — А это, — кажет взглядом на метку, — мы так спрячем, — развязывает одну из узких лент, бантом завязанных на поясе платья, срывает мелкую кремовую розу из пышного букета в тяжёлой вазе, стоящей на высокой подставке прямо перед тем самым зеркалом, и, ловко объединив цветок с нежно-розовым атласом, повязывает самодельное украшение на девичьей шее, скрывая тем самым любые следы своей неосторожности.       Он внимательно смотрит на результат своих трудов, поджав губы, кивает сам себе и с широкой улыбкой вновь обращается к растерянной Маргарите:       — Ваш батюшка ничего не заметит.       Уж Гуро всё для этого сделает.       — Господа, позвольте представиться. Яков Петрович Гуро, следователь Третьего отделения Его Императорского Величества канцелярии, — ему в ответ кивают, давая понять, что о нём они наслышаны и даже когда-то пересекались, но столь поверхностно, что назвать их уже представленными друг другу можно действительно с большой натяжкой. — Я прошу прощения, что прерываю вашу беседу, — исключительно вежливо говорит Яков, заходя в комнату после учтивого стука. — Но у меня важный вопрос к князю Вишневецкому, и связан он с моим желанием просить руки его дочери.       Пожилые мужчины замирают после этих слов, генерал долго смотрит то на князя, словно бы сросшегося со своим креслом, то на столь прямолинейного и даже наглого следователя, не тратящего времени на пустую болтовню и излишне долгие расшаркивания. А Яков чувствует, как испуганной птицей жмётся к его боку девушка.       — Это правда? — наконец-то рушит тишину Вишневецкий, обращаясь к дочери.       — Oui, mon père, — еле слышно выдыхает в ответ.       — Платон Никифорович, оставишь нас? И за ma chérie последи, будь добр, — бросает дипломат, не отрывая испытующего тяжёлого взгляда от мужчины перед собой, пока Соколовский выводит его побледневшую дочь в коридор, обещая принести ей выпить чего-то освежающего.       Яков лихо откидывает фалды своего фрака, усаживаясь в соседнее кресло, дожидается, когда за бесшумно закрывшейся дверью стихнут шаги, и только тогда начинает говорить:       — Ваше превосходительство…       — Ваше высокопревосходительство, — педантично поправляет его мужчина, иронично приподнимая уголки губ.       — Да, конечно, простите, — прикладывает ладонь, сверкнув массивным перстнем, к груди. — Ваше высокопревосходительство. Пару месяцев назад действительного статского советника вам дали, верно? Слышал, но запамятовал, а сейчас разузнать не мог, видите, сколь внезапно всё вышло, — прикрывается доброжелательной, но холодной маской.       — Именно, — качает головой князь. — Не слишком ли резво вы решили жениться на моей дочери? Сколько вы с ней знакомы? Час? Меньше? Яков Петрович, а о вас всегда говорят, что вы обладаете столь трезвым рассудком, никогда не делаете поспешных выводов… А тут вы, старый холостяк, приходите ко мне проситься в зятья, отбросив все нормы…       — Прошу прощения, Александр Гавриилович, — мягко обрывает его Гуро, — но я пришёл не к вам в зятья проситься, как вы сказали. Я имею твёрдое намерение стать вашей дочери мужем. Хорошим мужем, Александр Гавриилович, — говорит с обманчивой расслабленностью в голосе, но взглядом давит на собеседника, а его горло напрягается от готовности в любой момент прибегнуть к более жёстким интонациям.       — Неужели? — скрещивает руки на груди. — И почему я должен верить вашим словам, а не отослать вас прочь, заставив выбрать хотя бы более приличный и подходящий момент для подобных разговоров?       — Вы не видите во мне благородного и честного человека? — хмурится Яков.       — Я вижу в вас развратного старика, который почему-то желает, чтобы юность моей дочери увяла подле него, — кривит губы, выплёвывая слова.       — Александр Гавриилович, вы всегда считались ловким дипломатом, где ваше словесное изящество? — голос становится жёстче, щурит глаза.       — Я лишён этого, когда вопросы касаются будущего моей дочери, — кажется, на глаза Вишневецкого налетел непроницаемый иней. — У меня на примете достаточно юношей из благороднейших семей, которые тоже могли бы составить ей прекрасную партию, отчего я должен отдать предпочтение вам?       — Оттого, что так решила Маргарита Александровна? — гнёт брови. — Вы правы, мы знакомы непозволительно коротко. Но знаете ли вы, что я имел честь общаться с ней, когда она пряталась в одной из комнат особняка от этих самых молодых людей, несказанно её утомивших, которых она назвала «юными фиглярами»? — с удовольствием отмечает дёрнувшийся уголок губ на лице дипломата. — Или она с кем-то помолвлена? Маргарита Александровна не похожа на барышню, которая могла бы пренебречь своими клятвами…       — Я ничего не понимаю, — резко обрывает мужчину. — Зачем она вам? Почему именно она?       — Я хочу на ней жениться, — просто пожимает плечами. — Оказался столь очарован, что больше ни о чём думать не могу.       — И только? Так сразу? — неверяще фыркает.       — Да, — без лишних слов отвечает Гуро.       Князь молчит с дюжину секунд, потом поднимается из своего кресла и начинает мерять шагами комнату, сложив руки за спиной. Яков неторопливо встаёт следом, оставаясь на месте и ожидая дальнейших слов отца Маргариты.       — Ни титула, ни родни. Одно богатство. Но душ у вас нет. Да и собственной души, видимо, тоже нет, — тихо, но жёстко произносит Александр Гавриилович.       — Так вы судите лишь по количеству душ и размеру капитала, выбирая жениха для своей драгоценнейшей дочери? — в один миг ощетинивается Гуро, вскидывая подбородок.       — У вас слишком сложная репутация, а у меня слишком большие сомнения насчёт искренности ваших чувств, — разворачивается на каблуках. — Вы не могли успеть её полюбить. И будь я во власти, я бы уже предал вас ордалии.       — Считайте, что я был лишён рассудка её взглядом, — чеканит, высекая словами искры. — Это честнее отношения всех этих юнцов, которых вы выбираете ей в мужья. Поверьте, — в два широких шага приближается к собеседнику, — со мной любое её желание будет исполнено. Слышите? Любое. Всё в моей жизни будет связано с ней.       — Вы сами верите в эти высокие слова?       — Я могу в них поклясться.       Яков не понимает, почему его так распирает от ярости, почему так хочется вырвать победу в этой схватке зубами. Кровь шумит в ушах, тени скручиваются узлами под потолком, а он всё думает, зачем же ему так хочется заполучить эту девочку себе. Из какого древнего желания, дохристового инстинкта он тогда вообще посмотрел на неё, а теперь оправдывается перед её отцом, даёт мальчишечьи клятвы.       — Вы ведь теперь больше в торговом отделении служите, верно, Александр Гавриилович? — вдруг рокочет Гуро. — Вы знаете, в наших министерских кабинетах уже с месяц аккуратно проверяют одно любопытное дело о взяточничестве и казнокрадстве. Там столь внушительные объёмы, — цокает языком, — что решили дать нам на рассмотрение. Так вот, ваше высокопревосходительство, — скатывается до опасного шёпота, — когда на вашу голову падёт столь страшный позор, я сделаю всё, чтобы Маргарита Александровна не попала под удар.       Вишневецкий молчит и лишь несколько удивлённо приподнимает брови:       — Это шантаж?       — Это лишь констатация факта.       Александр Гавриилович в задумчивости отходит к окну, рассеяно теребит свой галстук, едва не спотыкается о ножку стула, долго трёт лоб, а Яков замирает в ожидании.       — Если она согласна, то и я тоже, — наконец выдыхает мужчина. — Пойдёмте.       Гуро даже на секунду прикрывает глаза и облегчённо вздыхает. Что ж, он действительно исполнил своё обещание.       Они выходят из кабинета, проходят в залу, где на низком диванчике сидит Маргарита в окружении старых матрон и нескольких барышень с тугими кудрями. Генерал что-то упорно шепчет ей на ухо, но она только поджимает губы и отрицательно качает головой.       — Маргарита Александровна, mon ange, — громко обращается к ней князь, заставляя всех повернуть к ним головы. — Поздравляю, моя дорогая, отныне вы с господином Гуро помолвлены. Я уверен, это будет блестящая партия и счастливый брак, — наклоняется к ней и быстро целует в щёки. — Вы свидитесь позже, а теперь нам пора. Яков Петрович, — кивает мужчине.       Тот чуть кланяется в ответ, бросает ободряющую улыбку девушке, успевшей лишь мельком взглянуть на него прежде, чем её вывели из залы, и прислушивается к нарастающему гулу вокруг.       Эффект от произнесённых слов по-настоящему оглушительный.

***

      Золотистые хрусткие листья шелестят под ногами, прохладный ветерок целует шею, пробирается под рубашку, а солнце жарко касается щёк и спины, пока Яков стоит у храма, медленно ступая из стороны в сторону, ожидая прибытия кареты с невестой.       Он смотрит на лучи, играющие с искрящимся багряно-оловянным золотом деревьев, на высокое прозрачное небо, на толпу гостей рядом, то и дело касается белоснежного жилета, словно стремясь поправить и без того идеально сидящий и выглядящий предмет одежды, и неустанно задаёт себе вопрос, зачем он это делает, пытаясь найти веский ответ для самого себя.       Несмотря на попытки убедить самого себя в обратном, он всё же приходит к выводу, что его прельщает перспектива, что такое юное очаровательное создание, как его Риточка, будет греть ему постель.       Ох уж эти очаровательные девушки с нежной и упругой кожей, тонким станом, тёмными волнами волос и тёмным же бархатом глаз. Но, пожалуй, главным был тот факт, что душа в этом теле была ещё чиста, — если забыть о скромном вмешательстве Якова в этот вопрос, — а оттого так приятно будет плавить сей податливый воск, коим является Маргарита Александровна в его руках, и лепить из него всё, что душе угодно.       Она так прелестно смущается: на щеках и груди расцветают пунцовые розы румянца, прикушенный уголок нижней губы добавляет краски девичьим устам, а лицо становится совершенно невинным, как у ангелов на итальянских полотнах, благодаря ещё не до конца сошедшей пухловатости в щеках, впрочем, которая была особенно заметна лишь при дурном расположении духа своей обладательницы или же крайней степени застенчивости.       А ещё полное смятение и доверие в глазах.       Яков сыто улыбается, понимая, что сделает из девочки женщину, которая будет его полностью: и душой, и телом. Он найдёт цепи крепче всех брачных обетов.       Глядишь, и её душу до углей сожжёт: он и сам человеком когда-то был, только было это много, слишком много столетий назад. В конце концов, не только святую воду кипятить ради забавы посланы к людям такие, как он. Да и хорошими любовницами, которые ещё и будут только тебе верны, так просто не разбрасываются. А уж Яков её и верной, и в меру покорной сделает; уж если он чем-то владеет, то безраздельно: чувство безграничной власти всегда пленяло и пьянило его. Будет хорошей ученицей — ещё долго ему не надоест, а может, и не надоест вовсе. Всё же Яков собирается быть неплохим мужем, весьма порядочным, хоть он и не может по природе своей бросить мир к ногам любви всей жизни: Яков способен любить так сильно (если можно назвать хитросплетение эмоций этим словом) лишь себя самого.       Из этой самой любви к себе, которую другие бы назвали злым эгоизмом, он, пожалуй, и заберёт себе эту девочку.       Есть в венчании ещё одна радость: возможность поиздеваться над попами. А то Яков совсем заработался и развлечений себе не позволял давно.       Поэтому, когда к храму подъезжает карета и из неё выводят бледную Маргариту, вспыхнувшую алыми маками, стоило ей увидеть своего жениха, мужчина улыбается так легко и счастливо, что невозможно не поверить в искренность его чувств, когда он любуется своей прехорошенькой невестой в — на зависть всем иностранным принцессам и русским великим княжнам — красивом белом платье, шитом изящными узорами и мелким жемчугом.

***

      Размеренные песнопения в церкви нагоняют тоску.       Устало сопят гости, Александр Гавриилович тянется белым платком к покрасневшим глазам. Неужели так расчувствовался от осознания, что стоит на венчании своей любимой дочери, как обычно происходит с другими, куда менее выдержанными и холодными отцами?       «Жаль, не видит матушка, как её девочку замуж выдают», — вздыхают гости о безвременно почившей ещё пять лет назад супруге князя Вишневецкого.       Была бы матушка согласна на брак своей дочери, никто не уверен. Всё же непростой избранник у девушки, ой непростой, с репутацией человека загадочного и своевольного. Да и не мальчик уже давно, шестой десяток идёт, оттого Маргарита рядом с ним кажется совсем ребёнком. Пересуды любопытных и впечатлительных гостей не смолкают до самого начала молитв.       Только старший брат Маргариты, двадцатипятилетний Михаил Александрович, молодой человек с густыми бровями-полумесяцами и капризным изломом губ, стоит молча, не проронив ни одного слова, будто в отдалении от остальных, но как-то странно косится на Якова Петровича всё венчание.       Однако Яков даже не смотрит в его сторону, а улыбается священнику, скинув морок так, чтобы только тот это и заметил. И вот подрагивают руки у батюшки, голос того и гляди треснет, а в глазах страх затаённый, но всё же сильный, совершенно первобытный и интуитивный. Но сказать несчастный иерей ничего не может, только молитвы читать да вокруг аналоя вести жениха с невестой ему и остаётся; Яков взгляда не опускает, пут с языка и рук не снимает, а только крестится спокойно и стоит под венцом, словно коронуют его.       Маргарита, затянутая в шёлк, газ и кружево, одними губами повторяет слова из Евангелия и смотрит на рукотворные лики Спасителя и Богоматери, отливающие золотом и багряной зарёй. Якову алтарь не интересен, а вот то, как вздымается девичья грудь, каждый раз натягивая белую ткань, расшитую гладкими узорами, точно шкатулка, покрытая филигранью, — очень даже.       Гуро думает, послушно держа толстую свечу в руке, что выбирать момент, дабы показать этой голубке свою истинную природу, надо аккуратно. А то увидит девица его, упадёт в обморок и ещё голову разобьёт, а он вдовцом оставаться не намерен; длинные, чуть загнутые рога, гладкие и прохладные на ощупь, черты лица резкие, сероватой кожей лишь сильнее выделенные, горящие алым пламенем глаза, когти длинные да хвост, гибкий и сильный, с мягкой бархатной кисточкой на конце, — бравые генералы устрашатся, а тут душа юная и впечатлительная, что уж её винить.       Священник надевает на них кольца, венчая рабов Божьих, и потом громкое «Господи, Боже наш! Славою и честью венчай их!» летит к высокому куполу, а мужчина вдруг думает о крепости цепей, связавших их из-за одной лишь случайной встречи и несдержанности тогдашнего порыва.       Когда Яков и его молодая супруга выходят под руку из церкви с резными маковками, никто не видит, как священник — весь в холодном поту — падает на колени перед алтарём, а по щекам его текут слёзы.

***

      Застолье, даже будучи необычайно пышным и торжественным, тоже нагоняет тоску. Вино льётся реками, водка — морями, столы ломятся под тяжестью блюд. Вокруг шум и гам, много бессмысленных и лицемерных тостов, ещё больше — внимательных любопытных взглядов.       Все если не говорят, то думают о том, каков контраст между супругами: Яков с седеющими висками и ловкими шутками не прекращает улыбаться, пробует каждое блюдо и пьёт тяжёлое красное вино до дна; Риточка, молчаливая и склоняющая голову под тяжестью венка из жемчуга и шёлковых цветов, держащих витое кружево фаты, улыбается редко, еле выпивает бокал шампанского за вечер, съедает крохотный кусок торта (и тот Яков ей подложил, успокаивающе-настойчиво шепча что-то в ухо) и неосознанно жмётся ближе к новоиспечённому супругу.       Ей с таким вниманием не справиться, а тут ещё Яков тянет к себе за талию, гладит большим пальцем мягкую кожу спины прямо по кромке лифа, вглядываясь девушке в лицо с озорством в глазах и заставляя её опускать ресницы.       И всё говорит, опустив голову к её лицу, ненароком касаясь губами виска и опаляя пряным дыханием: «Ну же, душа моя, вы так прекрасны в своей печали, я вами восхищён, но улыбнитесь мне ещё раз, милая. Ещё немного надо потерпеть ради приличия, а потом мы уйдём. Душенька, не прячьте свои прелестные глаза, вас здесь и пальцем никто не тронет. Лучше вот это попробуйте, а то что вы, и маковой росинки в рот не берёте...»       Пальцем девушку никто не тронет, а вот словом, правда, пытаются. Какой-то молодой барон во франтоватом костюме, с причёской по последней моде, а также россыпью веснушек на носу и мелких прыщиков ближе к аккуратно постриженным бакенбардам, втолковывает своему рядом сидящему знакомому: «Я уверен, наша новоиспеченная госпожа Гуро проверку на невинность бы не прошла. Ещё и с приплодом наверняка! Почему? Да как же, мне отказала, а за этого хилого старика замуж пошла! Точно тебе говорю, что-то с ней неладно, поэтому её взять в жены только такие отчаявшиеся могут, у кого из-за морщин глаз не видно!». Оба тихо смеются и похабно улыбаются, довольные сладостью грязной сплетни, коснувшейся их губ.       Никто, кроме Якова, этой вульгарной речи не слышит, хотя тот и сидит далеко от неосторожного болтуна. Особенно Гуро обидно, что его хилым стариком назвали и про приплод наплели. Не успел он ещё ничего подобного сделать, а сразу обвинениями сыпят, при этом говоря о немощности!       Неожиданно излишне говорливый барон давится вином, не может дышать, и его быстро уволакивают подальше от празднующих. Его внимательный слушатель выбегает сам, почувствовав нехорошее бурление в животе.       Яков выпивает ещё вина, хмыкает и лениво следит за происходящим поверх бокала, насылая хмель на всех присутствующих, чтобы больше никто никаких догадок строить не смел ни сейчас, ни потом. Затем мужчина поворачивается к своей юной жене, которая с недоумением и нервозностью смотрит на развернувшиеся события: «Что ж, всё бывает, похоже, юноши по неопытности слишком много выпили. Вино они запомнят точно, а вот с самой свадьбой будет сложнее...», — рокочет смехом, а в глазах мелькает что-то похожее на мстительное удовлетворение. Но почти тут же продолжает: «Пойдёмте, голубушка, оставим гостей с их пьяным и сытым весельем наедине, вы согласны?»       Маргарита кивает и, ухватившись за протянутую ей руку, поднимается из-за стола, подтягивая за собой тяжёлые юбки, пока Яков берет её под локоть и быстрым движением оправляет фату.       Гости, несмотря на всё своё безупречное воспитание и такую же безупречную родовитость, начинают посмеиваться, что-то громко и невнятно говорить, разморенные вином и вкуснейшими блюдами. Гуро едва заметно двигает пальцами, и шум начинает стихать, подавленный резкой головной болью у всех приглашённых, резко засобиравшихся по домам.       Отец и брат целуют девушку в щёки под внимательным взглядом её мужа, и тот уводит её, не давая возможности задержаться в зале даже на лишнюю дюжину секунд.

***

      В спальне прохладно: ветер позднего сентября по вечерам выдувает тепло ласкового дневного солнца, оставляя после себя лишь свежесть и натянутые парусами лёгкие шторы.       Мерно мерцают свечи, и Яков с тягучим голодом в чёрных глазах смотрит, как клубящаяся тьма цепляется за белоснежный подол платья его Риточки.       Риточка в неуверенности сцепляет пальцы в замок.       — Что вы так дрожите, свет мой? — улыбается мягко, ощупывая фигуру напротив взглядом. — Право слово, милая моя, у вас же преимущество перед остальными невестами: вы ведь знаете, что смущаться и бояться не следует, верно?       Розы смущения расцветают на девичьей коже, и девушка выдыхает чуть звенящим стеклом голосом:       — Верно, Яков Петрович, — робко смотрит куда-то ему в грудь.       Яков фыркает:       — Душенька, ну что ж вы ко мне по имени-отчеству, не заставляйте меня смущаться моего возраста. Сделайте своему мужу приятно, м? — улыбка змеится на губах.       — Хорошо... Яков.       Гуро одобрительно кивает. Тени покорно лежат у его ног, медленно кружат вокруг девушки.       — Вы ведь сделаете мне ещё приятнее?       Маргарита мнётся, ломает пальцы.       — Я вас не слышу, душа моя, — ступает плавно, берёт девушку за подбородок, проводит большим пальцем по мягким губам, заглядывая в глаза. — Вы что-то хотели сказать?       — Д-да, я... — тяжело сглатывает. — Я сделаю. Я хочу это сделать... Для вас.       Яков снова довольно улыбается, разворачивает её к себе спиной и произносит почти по слогам:       — У меня просто идеальная жена. С каждым мгновением всё больше утверждаюсь в моей привязанности к вам, почти болезненной, совершенно эгоистичной. Я вам помогу, вы не против?       Ответ ему не нужен. Он сразу тянется к причёске, вытаскивая из волос венок, кружево и бессчётное количество шпилек, путаясь пальцами в тёмных кудрях, позволяя им свободно упасть на плечи. Почти рвёт корсет вместе с лифом платья, резко разводя ткань на спине до тихого треска и ведя пальцами по позвоночнику.       Маргарита выгибает спину.       — Тише, моя девочка, тише, — шепчет, словно змей. — Сними перчатки, Риточка.       Риточка дрожит от звука своего имени, но покорно стягивает с рук плотную ткань и кладёт её к смятой фате на пуфик в изножье кровати.       Яков касается губами шеи, несдержанно срывает вниз платье, корсет и нижние юбки и, оставив их болтаться на середине приятно округлых бёдер, с тихим рыком кусает белую кожу плеча, одной рукой сжимает обнажившуюся грудь, а другой — проскальзывает между бёдер.       Его Риточка вскрикивает и, откинув голову ему на плечо и отведя одну руку назад, чтобы обхватить его шею, подаётся сведёнными бёдрами навстречу ритмично двигающейся ладони.       Яков лишь посмеивается, сжимает сильнее грудь и грубо толкается пальцами во влажное девичье нутро, наслаждаясь протяжными низкими стонами. Отводит волосы и шепчет в ухо:       — Какая же ты хорошая, девочка моя...       Риточка кусает губы, когда её вытаскивают из кучи лёгких тканей и бросают на прохладу простыней, зажимает себе рукой рот, когда Яков стягивает с неё белые, расшитые шёлком чулки, а потом покрывает кожу бёдер поцелуями, не прекращая движения пальцами.       Она не видит, как алеет свет свечей. Под тонкими опущенными веками разрываются фейерверки.       Яков движется губами по животу, доходит до груди, прикусывая нежную кожу, а потом садится на колени и рывком подтягивает девушку к себе, одной рукой крепко охватив талию, а другую — высвобождая из горячего тела.       — Ну что так, я хочу тебя слышать, знать, что чувствуешь, — укоризненно качает головой, отнимая чужую ладонь от лица и пальцами — все в вязкой влаге — касаясь пухлых губ.       Вдруг девушка робко целует эти пальцы, чуть прихватывает губыми и прижимается ближе, с испугом заглядывает прямо в глаза, пока у мужчины застывает в горле воздух от этой нежданной смелости.       — Ох, чтоб тебя, — несдержанно шипит Гуро, отнимая пальцы из горячего рта и целуя едва не до крови.       Крепко сжимает гибкое тело, подставляется под ласкающую руку и, когда одной рукой девушка начинает расстегивать на нём жилет, а губами касается тонкой кожи, где бьется на шее вена, на выдохе говорит:       — Ты меня удивляешь, душенька, приятно удивляешь, — стягивает с себя одежду сам, делая это быстро и ловко, не давая себе и секундной задержки. — Так хочешь, чтобы это скорее случилось?       У Маргариты перехватывает дыхание, и она с испугом смотрит на Якова, но потом снова берётся рукой за уже обнаженную плоть и, сделав пару медленных движений ладонью, отвечает:       — Да, я хочу.       Яков гулко вскрикивает, когда девушка, судорожно вздохнув и закрыв глаза, видимо, решается на что-то отчаянное, соскальзывает с его ног и, низко опустившись, касается губами розовой головки и берет её в рот, ощупывая языком, начиная двигать головой и сжимая в руке поджавшуюся мошонку.       — Чёрт, Риточка, что же ты творишь, негодница, — не своим голосом, хрипя, произносит скороговоркой, вскидывая бёдра и вцепившись в длинные кудри рукой.       Потом резко поднимает её и, подмяв под себя, с внезапно налетевшей злостью рычит в ухо:       — Кто же тебя этому научил, яхонтовая ты моя? — в глазах скалит зубы сдерживаемый гнев.       — К-катерина, она моя п-подруга, — рвано хватает ртом воздух и с совершенным ужасом смотрит на лицо перед собой. — Она недавно замуж за графа вышла, она рассказала, что... — шумно сглатывает, снова опускает ресницы и вцепляется руками в плечи мужа, — что м-может быть вам приятно. Не злитесь, я не думала...       Яков закрывает ей рот ладонью и, прикрыв глаза, устало говорит:       — Так вот какие разговоры ведут приличные барышни наедине, — по губам скользит жадная улыбка, во вновь открытых глазах сквозит интерес. — Какая прелесть.       Упирается рукой в кровать слева от головы девушки, и тени падают обратно на пол.       — Я дам возможность отточить этот навык позже, — ухмыляется Гуро и, отняв ладонь от лица, скользит ей вниз, разводя дрожащие девичьи ноги и снова лаская влажную кожу.       Якову сейчас тесно в собственном теле.       На его голове проступают рога, кожа темнеет, в глазах загорается неземное пламя, когти царапают нежную кожу, кисточка хвоста скользит по сливочному бедру.       В глазах Маргариты мелькает непонимание, но тут она тихонько стонет от настойчивой ласки между ног, а Гуро немедленно накидывает на себя морок и, осторожно проведя рукой по щеке, успокаивающе шепчет:       — Тише, девочка, тише. Моя девочка...       Все ненужные образы и мысли уходят из головы вслед за движением ладони по щеке.       Тени корчатся в судорогах на полу.       Яков резко переворачивает девушку на живот, заставляет сильно прогнуть поясницу и входит сразу на всю длину. С губ срывается сдавленный стон.       Вокруг её тонкой шеи оборачивается хвост, несильно задевая бьющуюся жилку, сжимаясь чуть сильнее при каждом толчке и затем отпуская. Яков упивается хриплыми стонами, царапает когтями бока и бёдра, с силой впивается ими в ягодицы, впитывая в себя каждый крик. Он двигает бёдрами быстро, размашисто; девушка вцепляется в простыни до побелевших костяшек, срывает голос, уткнувшись в подушку, и рвано двигается навстречу.       Мужчина одной ладонью обхватывает оба девичьих запястья и толкается особенно грубо, вколачивая в мягкость постели, впиваясь зубами в шею рядом с обвившимся вокруг хвостом.       Маргарита вскрикивает в последний раз, сильно дёргается, изгибается дугой и безвольно обмякает.       Ещё несколько сильных толчков, сопровождаемых тихими шлепками от соприкосновения вспотевших тел, и Яков с животным рыком изливается в неё, окончательно вдавив девушку под ним в матрас.       Тени прячутся по углам, когда он выскальзывает из горячего нутра и возвращает свой человеческий облик.       Гуро осторожно целует девушку в висок, насылая сон.

***

      Утро будит Якова тусклыми солнечными лучами, пробивающимися через шторы, и монотонным бормотанием.       Мужчина приоткрывает глаза и слышит, как в маленькой смежной комнате молится его жена. Он медленно поднимается с кровати, накидывая на себя покрывало, до этого лежавшее безжалостно смятым на полу, и выходит из спальни.       Маргарита стоит на коленях перед иконами, привезёнными из родительского дома. Яков узнаёт псалом.       ...Отврати лице Твое от грех моих и вся беззакония моя очисти. Сердце чисто созижди во мне, Боже, и дух прав обнови во утробе моей. Не отвержи мене от лица Твоего и Духа Твоего Святаго не отыми от мене. Воздаждь ми радость спасения Твоего и...       — А вы ранняя пташка, душа моя.       Девушка замолкает и вскакивает на ноги, смущённо смотря на супруга, едва укрытого тяжёлой бордовой тканью, и теребя ленточку небесно-голубого шёлкового халата, который она накинула на тонкий, почти прозрачный пеньюар.       — Я молилась, Яков Петрович... За себя и за вас.       — Милая, я понял, что вы делали, — отвечает с усмешкой и подавляет в себе желание открыть свою истинную сущность прямо сейчас, чтобы показать наглядно, сколь бесполезно молиться за него. — И что я говорил вам про моё отчество, Риточка?       — Простите, я забыла... Яков.       Гуро замечает, как Риточка прячет шею, закрывает её чуть влажными волосами, старается не давать рукавам халата обнажить запястья.       Как же крепко он спал, что не услышал, как она принимала ванну?       Он подходит ближе, медленно отводит волосы с шеи и видит свои метки, тонкую бордовую линию вокруг шеи.       Тянет слабые узлы халата, скидывает его с округлых плеч. На запястьях следы его рук.       Сдёргивает вниз кружевной пеньюар, и ткань тут же скользит по телу. На нём следы его когтей.       Маргарита прячет взгляд и обхватывает себя руками.       Яков осторожно берет её за подбородок и заставляет посмотреть ему в глаза.       — Я совсем не помню, откуда этот след... На шее, — во взгляде читается испуг и потерянность.       — Кажется, я переборщил с той лентой, вы были не готовы к таким забавам, — качает головой. — Нехорошо вышло, — раскатывает звонко «р» по языку. — Не помните? Ну да тем лучше. Простите уж меня, ласточка моя, вы такая хрупкая, а я позволил себе забыться...       Гуро осторожно, почти нежно целует её в губы, потом мажет сухими губами по скуле, скользит по шее, приникает к груди до тихого вздоха.       — Думаю, мне надо помочь вам окончательно стереть из памяти мою неосторожность, девочка моя.       Он скидывает покрывало на пол, ложится на него, а сверху прижимает к себе девушку. Её щеки обагряет румянец, когда Яков скользит пальцами по телу, еле касается горячими губами кожи.       Он отучит её молиться по утрам.