иди, моя девочка

      Улицы заполнены громким щебетанием птиц, приятным теплом и душным запахом сирени. Солнце лениво плывет по реке, словно этот май никогда не закончится и никогда не увянут горящие ярко-алым тюльпаны.       В комнатах прохладно, занавески медленно движутся, повинуясь слабым дуновениям ветра, а в жёлтых потоках света кружатся редкие пылинки.       Яков ненавидит пыль, и прислуга почти не выпускает метёлок и тряпок из рук, Маргарите даже не приходится лишний раз их подгонять, как это было в родительском доме; мужчину — а точнее, его гнева и неудовольствия, — боятся до трясущихся рук, но и уходить от щедрого господина, скользящего тенью по дому, никто не спешит.       Маргарита медленно жуёт дольку кисловатого яблока и задумчиво смотрит на своего достопочтенного супруга, копошащегося в её шкафу без всякого смущения, вываливая из него горы тканей всех цветов.       — Вы же помните, что сегодня вечером бал у Юсуповых? Говорят, что будет сам Государь-Император, а он будет, можете мне поверить, душа моя, — весело хмыкает. — И вы собираетесь пойти в том лазурном платье? Нет, оно прекрасно, но я настаиваю на другой вашей обновке...       Девушка лишь подпирает рукой румяную щёку и тихо вздыхает. Две недели к балу готовились, право слово, как тут забудешь о таком, когда все разговоры в дамском обществе только об этом и были. Бал, да ещё и в мае, Их Императорские Величества будут...       Маргарита уже устала от балов и приёмов, на которых ей приходится регулярно бывать с мужем, пусть тот и заваливает её новыми платьями, туфлями и гребнями с невозможной щедростью. После всей великосветской суеты у неё совсем нет сил думать о произведённом впечатлении; она только утыкается в карете в плечо Якова и сквозь дрёму слышит привычное «Устали, голубушка?», чувствуя, как пальцы скользят по замочкам на платье.       Маргарита снова вздыхает. То, сколько корсетов пришло в негодность после таких вот вечеров, она и вспоминать боится.       Тем временем Яков достаёт очередное облако переливчатого шёлка, ещё один его подарок.       — Вот это платье наденьте, голубка моя. Вы же понимаете, я ни одной даме не дам затмить свою жену, — по-прежнему смеётся. — И прошу, никаких этих узлов греческих богов и глупых завитков по вискам на вашей голове! Эта ваша женская мода...       — Как я могу вам отказать, любезнейший супруг?       Словно она когда-то ему всерьез перечила чуть больше, чем за полгода их брака. И словно она не знает, как ему не нравятся модные нынче прически.       За окном пышет розовым цветом яблоня, едва не тянется тяжёлыми ветками в комнату.       Вдруг перед ней ложится небольшая веточка, вся в хрупких лепестках, горящих мягким белым, со слабыми пунцовыми мазками по краям.       — До вечера, краса моя, мне нужно ещё на службе кое-что решить, — быстро целует в щеку, и вот девушка уже смотрит на прямую спину стремительно уходящего мужа.       И когда он успел эту ветвь отломить? Он ведь даже к окну не подходил...       Маргарита тянется за ещё одной долькой жёсткого зимнего яблока.       

***

      В зале пахнет фруктами, духами, потом. Горят свечи, брызжет искрами хрусталь, белеют галстуки, звенят яркостью золотое шитьё и драгоценные камни. Шампанское приятно бьёт в голову, и Маргарита улыбается чуть шире, чем обычно.       Она похожа на искусную куклу или принцессу из детской сказки: в своём тускло блестящем платье цвета слоновой кости, причудливо расшитом тёмными пайетками, с небольшими пышными рукавами-фонариками, в светлых золотистых туфельках и с жемчужинками в старомодно уложенных волосах. Тонкими полосками сверкают рубины на шее и запястьях, и Маргарита выглядит пусть и не величественнее, чем Государыня, но всё же почти царственно и точно свежее первых майских роз, вторя кровавым блеском камней, словно впитывающих в себя свечение, сиянию тёмных глаз Якова, его рубинового перстня и «Анны» на шее.       Даже Император, известный ценитель женской красоты, задерживает на ней лестный взгляд, а Бенкендорф, старший из двух братьев, и вовсе непозволительно долго её рассматривает, заставляя свою супругу с тонкими морщинками вокруг глаз стиснуть зубы. Все знают, что глава Третьего отделения — безбожный ловелас, но настолько открыто, при всём свете заглядываться на чужую жену...       Впрочем, Яков как-то странно смотрит на Александра Христофоровича, и тот уходит подальше, натянуто улыбнувшись.       Возможно, Маргарита не сильна в служебных взаимоотношениях, но отчего-то она уверена, что будь на месте её мужа не Яков Петрович Гуро, даже мысли о подобном взгляде в сторону любимца Царя допустить было бы невозможно. Знать бы только, чем так важен Бенкендорфу, а значит, и самому престолу её супруг.       Винная легкость улетучивается из головы, оставляя не слишком приятную тяжесть и навязчивые мысли о том, кто её супруг на самом деле.       «Человек без души», — как шепчутся в салонах. Что ж, он её предупреждал об этом в вечер их первой встречи.       Но разве даже человек без души имеет право так презрительно-победоносно смотреть на окружающих, даже на Государя? Уж не уделяет ли он такое внимание её нарядам, чтобы лишний раз подразнить своим появлением — теперь уже в статусе женатого человека, а не закоренелого холостяка, — охочий до сплетен петербургский высший свет?       Хотя это уже вопрос риторический, ибо ответ на него она и так знает.       — Душенька, что вас тревожит? Тяжелые думы заставляют вас хмурить брови, а это не подходит вашему чудесному личику, — вдруг наклоняется к ней Яков, тревожа весёлым шёпотом.       — Кажется, я выпила лишний бокал шампанского, а тут ещё столько свечей, воздух просто плавится. Так неосмотрительно с моей стороны... — отвечает, вежливо улыбаясь своей подруге, проходящей мимо.       Это та самая Катерина, ставшая графиней Левашовой незадолго до свадьбы Маргариты и рассказавшая ей много неловких подробностей об отношениях с мужчинами, от которых Маргарита краснела до кончиков ушей.       Правда, будучи уже Маргаритой Александровной Гуро, она подозревает, что могла бы рассказать подруге такое, отчего та бы покраснела больше неопытной Риты. Но таким делиться точно не стоит.       — Дышать нечем, душа моя? Снова с корсетом перестарались? — рокочет смехом в ухо.       — Яков... — в панике выдыхает девушка севшим голосом, озираясь по сторонам и надеясь, что на них никто не смотрит.       — Умолкаю, Риточка, умолкаю.       А ведь Катерина интересовалась, когда же юная госпожа Гуро заведёт себе любовника, ведь «сколько удовольствия можно получить от стареющего мужчины?» и «да не убьёт же он тебя за это, знал, что делает, когда на девице совсем молодой женился».       Нет уж, ещё и любовника она не выдержит, даже если бы хотела. Она не знает, когда Яков собирается начать стареть, но что-то ей подсказывает, что случится это ещё нескоро, несмотря на его возраст.       Пусть и не убьёт он её за адюльтер, нет. Аккуратно уронит с лестницы. Только вот желания искать себе кого-то у неё нет совершенно, ведь, несмотря ни на что, она может сказать, что её брак даже можно назвать неожиданно удачным и счастливым.       Маргарита сталкивается взглядом с молодым бароном, тем самым, что едва не захлебнулся вином на их свадьбе, и тот, коротко кивнув, немедленно отворачивается и быстро перемещается в другой конец залы. Яков на это сыто улыбается.       — Вы снова задумчивы, мой свет. Что же вас тяготит?       — Что вы ревнивы, как чёрт. Николай Антонович едва не пустился бегом, увидев вас. Снова пытаетесь всех мужчин вокруг взглядом испепелить?       — Сравниваете меня с врагом рода человеческого? — хитро прищуривается Яков. — Вы делаете мне интересные комплименты, голубка, помнится, тогда вы тоже что-то про бесов в моих глазах говорили...       — Я вас прошу! — отвечает отчаянным шёпотом, стремительно покрываясь вуалью румянца.       — Снова вас смущаю? Не буду больше, ну же, не смотрите на меня так, вы раните моё сердце! — а в глазах прыгают всё те же черти. — После котильона императорская чета уедет, и мы за ними. О, ещё один тур вальса! Ангел мой, если вы не возражаете...       И под звуки оркестра и непрекращающийся поток ласковых обращений из уст Якова супруги выскальзывают на блестящий паркет к другим парам, чтобы закружиться в водовороте танцевальных фигур.       Темные омуты глаз — с почему-то бордовым отливом — скользят по коже.       Маргарита с приятным, покалывающим кожу волнением понимает, что голова у неё будет кружиться не только от шампанского.

***

      Липкая духота беззвёздной сереющей ночи не даёт вздохнуть.       Жар прижимается к телам, влажным и блестящим в дрожащем свете нескольких догорающих свечей.       Яков тяжело хватает ртом воздух, путаясь пальцами в тёмных волосах, ещё собранных в некое подобие былой причёски. Маргарита скользит губами по члену, ласкает языком, упираясь руками в чужие несильно движущиеся навстречу бёдра, едва не оставляя пальцами синяки. Демон с трудом сдерживается, чтобы не сбросить случайно морок и не расцарапать в кровь тонкую кожу. Даже сил вскрикнуть от удовольствия нет, не то что говорить что-то, сыпать шутливо-ласковыми обращениями.       Тянет девушку за волосы к себе, целует сильно, глубоко, раня губы и стукаясь зубами; прикусывает нижнюю губу и крепче сжимает талию, вырывая болезненный стон, когда маленькая ладонь особенно удачно сжимает плоть, а он резко вскидывает бёдра.       Маргарита отстраняется, быстро и жадно дыша, чувствуя солоноватые капли на языке, и, выпрямив спину, медленно впускает влажный член в себя.       Короткие ногти оставляют розовые следы-полумесяцы на ягодицах, а она лишь ритмично движется вверх и вниз, закрыв глаза и касаясь кончиками пальцев тела под ней. Она ощущает себя приятно целой, заполненной, горячей, то низко стонет, то прикусывает изнутри щёку; двигается рвано и быстро, опускаясь до упора и запрокидывая голову.       Яков смотрит на то, как подпрыгивают в такт длинные серьги, как горят алым камни на шее, как окончательно рассыпается причёска с жемчужными шпильками в тёмных волосах, и с его губ всё же срывается:       — Sorcière... — хрипло шепчет, закусывает собственную нижнюю губу и прикрывает глаза.       Тени взбираются на кровать.       Притянуть к себе девичье тело, всё в следах их прошлых ночей, — дело доли секунды; Риточка, совершенно бесстыдно и так упоительно стонущая, шепчущая его имя в губы, коротко вскрикивает, когда он начинает толкаться в неё слишком быстро, так, что она просто ложится на него сверху и с силой хватается за плечи.       Яков сжимает в ладони упругую округлость груди, царапает перстнем сосок, на что Маргарита кусает его шею чуть повыше стыка с плечом, а он тихо смеётся:       — Ты ж моя девочка, воспитал на свою голову...       Резко подминает её под себя и толкается пару раз особенно глубоко, пока девушка не прогнется в пояснице, не оцарапает плечи и не вскрикнет громче прежнего, а потом обмякнет под ним.       — Хорошая моя... — сипит ей в ухо и потом протяжно стонет, после нескольких размашистых движений кончая сам и чувствуя, как пачкает кожу его семя.       Когда он откидывается на спину, Маргарита уже тянется за поцелуем. Он не отказывает: целует медленно, осторожно, как ей нравится. А потом гладит по голове, морщится, когда в бок впивается одна из потерянных шпилек, вслушивается в пока ещё далекие раскаты первого майского грома, больше похожие на стук дребезжащего на каменной мостовой дилижанса, и произносит, натягивая одеяло:       — Спи, Риточка.       И она засыпает.       Свеча захлёбывается в воске. В темноте вальсируют тени.

***

      — Ох, да вы уже проснулись, душа моя. Я вас разбудил? — бодрым голосом обращается Яков к Маргарите, вошедшей в столовую.       Он уже позавтракал, и теперь перед ним стоит тарелка с горячими сладкими булочками и свежий кофе, самый крепкий, который только может быть: она знает, он как-то дал ей попробовать его, а потом долго смеялся над её выражением лица после одно лишь глотка. На краю стола лежат газеты, какие-то документы, сам он читает длинный отчёт.       — Милая, вы похожи на воробья зимой. Что с вами? Вы не заболели? — качает головой и быстро хмурится. — Да вы садитесь, сейчас я позову эту негодницу вам накрыть. Вот где они ходят, вычту из жалования в наказание... Татьяна!       Маргарита, ещё не успевшая принять ванну и едва коснувшаяся гребнем волос, кутается в длинный винный халат Якова, украшенный витыми жгутами и бархатными кисточками, и осторожно садится за стол, потирая глаза, пока дебелая служанка собирает ей завтрак.       Халат длинный, мягкий, в нем приятно «тонуть», а ещё он хорошо скрывает все свидетельства прошедших ночей от любопытных глаз слуг.       Яков только молча ухмыляется, снова возвращаясь взглядом к ровным строчкам на бумаге. Он уже в костюме, а ведь только десять минут восьмого, рановато даже для него.       — Что-то случилось? — спрашивает девушка, кивая в сторону бумаг и отправляя в рот кусочек сыра.       — Да, в Ярославской губернии. Кто-то отравил уже семь человек крестьян и мещан, и даже несколько дворян местных преставилось: Иван Сергеевич Кашкин... Что за фамилия, ей-богу, — фыркает Яков и заглядывает в другой документ. — Вот, нашел, ещё Елизавета Дмитриевна Ханыкова. Точно какой-то яд, погибшие сами себе горла рвали, аж до трахеи один дошёл. Да ещё языки синие и распухшие, отраву определить никак не могут... — следователь вдруг прерывает свою уверенную и быструю речь, заметив, как девушка поспешно отставляет от себя тарелку и теперь мелкими глотками пьёт воду, явно не собираясь продолжать трапезу. — Впрочем, не стоит утомлять вас деталями, верно?       — Да, пожалуй, лучше не надо, — натянуто улыбается Маргарита.       Яков допивает кофе и продолжает:       — Мне придётся уехать. В девять утра выезжаю, — сверяется с карманными часами и захлопывает их с тихим щелчком. — В шесть утра уже бумаги принесли, а все из-за смерти Ханыковой. Какая-то троюродная тетка одного из членов Государственного Совета... Хотел до завтра подождать, но и так семь дней ехать, а то и все восемь. Неужели в карете придётся ночевать, чтобы быстрее обернуться... — устало потирает лоб.       Маргарита с тревогой смотрит на мужа. За всё время их брака он ещё ни разу не ездил куда-то так далеко по службе; неделя на дорогу в одну только сторону, а там ещё и само расследование... Он говорил, что последний раз его занесло совсем далеко от столицы чуть больше года назад, в Диканьку, там тоже были какие-то зверские убийства. Но было это ещё до их знакомства, и Яков говорить об этом деле не желал. А девушка и не настаивала: быстро поняла, что Яков ничего не расскажет, если сам не захочет, а если это касается его службы — тем более.       — И когда вы планируете вернуться? — голос звучит чуть выше, чем обычно.       — Кто ж знает, душенька. Думаю, за месяц обернусь, но там уж как пойдёт, сами понимаете, — буднично отвечает мужчина, не отрывая взгляда от документов в толстых папках из потертой на углах коричневой кожи.       — И вы не хотели меня разбудить, чтобы попрощаться? — обиженно спрашивает Маргарита, пожав губы, но тут же опускает взгляд, потому что обижаться на Якова бесполезно, на него никакие женские уловки не действует совершенно.       Тот смотрит сначала несколько удивленно, но потом в глазах загораются весёлые искры, и он тепло улыбается.       — Голубушка, как дурно вы обо мне думаете. Я бы вас непременно разбудил, но чуть позже. Вы так милы во сне, будить вас — сущий грех.       «Вы точно знаете о грехах больше многих», — со смехом думает девушка, но молчит, принимая поцелуй в щеку.       — Не переживайте, всё будет хорошо. Вам даже будет полезно отдохнуть от моего общества, и не спорьте! — вскидывает руку следователь. — И перед сном пейте чай с настойкой мелиссы, прошу вас, чтобы не было кошмаров. Я распорядился, Татьяна будет вам его готовить каждый вечер. А теперь я пойду, мне ещё нужно собрать вещи.       Яков целует её в макушку и выходит из столовой, а Маргарита смотрит на его пустую чашку и не может шелохнуться, потому что внутри всё сжало от воспоминаний о жутких ночных видениях.       Супруг выделил ей отдельную спальню, чтобы она всегда могла отдохнуть в одиночестве, но спала она там очень редко, потому что дурные сны стали мучить её едва ли не сразу после свадьбы.       Всё огонь жуткий виделся, церковь горящая, бегущая по алтарю кровь, подвенечное платье из змеиной кожи и Яков, спокойно читающий Библию во всем этом ужасе. Она просыпалась вся в холодном поту и с бешено колотящимся сердцем; пару раз к ней приходил муж, засидевшийся допоздна с бумагами и услышавший её тихий плач, пару раз она сама прибегала к нему в спальню, чтобы услышать тихое «тише, моя девочка, тише». Спала она с тех пор ним, потому что только прижавшись к его горячему боку и получив поцелуй в висок, она проваливается в глубокий сон, полный уютной черноты.       Когда приходит время прощаться и Яков быстро касается костяшками пальцев девичьей щеки, что столь часто бывает раскрашена акварелью румянца, то он замечает, как непривычно ласково тень обвивается вокруг лодыжки Маргариты.       Да нет, верно, показалось.       

***

      Проходит месяц, но Яков всё никак не возвращается в Петербург.       Он писал домой два раза: первый — что добрался до Ярославской губернии и переживать о нем не стоит, второй — что расследование и бумажная волокита затягиваются, да будет проклята бюрократия, ещё и в Угличе какое-то мелкое дело на него повесили. Маргарита держит эти короткие записки в ящике своего стола, периодически перечитывая их вечерами, когда чай не помогает уснуть.       Но жутких снов она больше не видит, как Яков и обещал.       О том, что настойка мелиссы не только из неё приготовлена и Яков обещал Татьяне кожу содрать, если та добавит в чай не ровно три капли густой жидкости и хоть кто-то лишний раз протянет руку к маленькому пузатому пузырьку из тёмного стекла, девушке знать не нужно.       Такие сны простыми травами не прогнать.       Маргарита даже снова ходит в церковь, где не была уже три месяца, молится утром и вечером, прося уберечь супруга от всяких бед, и принимает причастие. Былого трепета в душе нет, не взлетает всё существо под расписные купола, огибая тяжёлые золотые люстры, не поёт псалмы сердце. Маргарите это кажется непривычным и странным. Священники не поймут её внезапного отдаления от веры, могила матери мрачна и безмолвна, брат путешествует по Европе, отец уехал на лето в подмосковную усадьбу, Яков весь в работе, было бы глупо отвлекать его своими письмами. Спросить, что с ней происходит, решительно не у кого.       Когда не приходит ежемесячное кровотечение, её охватывает непонятный страх, и она мечется по спальне, не зная, с кем поделиться волнением. К Катерине идти не хочется, и не у прислуги же совет спрашивать...       Мутить её начинает рано. А прислуга, как это всегда и бывает, всё замечает и просто молча подсовывает ей яблоки покислее, а ещё держит все комнаты в темноте, чтобы как-то облегчить тошноту и прогнать июньскую духоту.       Несколько раз Маргарита берётся за перо и порывается написать Якову, но бумага так и остаётся нетронутой в тягучем, словно цветочный мёд, летнем свете. Может, она ошибается, ей кто-то говорил, что такое бывает от излишних волнений, когда что-то подобное было с одной из её старших подруг.       Пару раз ей кажется, что темнота движется и ночью тени пытаются коснуться её рук.       Сны становятся легче и темнее даже без чая с мелиссой. Теперь её мучают головные боли днём.       Через полтора месяца после отъезда супруга девушка идёт на воскресную службу, где испивает Христову кровь с кисловатым винным привкусом и съедает безвкусную Христову плоть.       Ей дурно в церкви: кружится голова, давит виски, золото алтаря плывет перед глазами. Девушка не чувствует, как её подхватывают под руки, когда она падает в обморок.       — Я в вашем положении всегда носила с собой нюхательные соли, меня тоже рано начинала преследовать дурнота, — ласково говорит ей старая графиня Воронцова, мать пятерых детей и бабушка двенадцати внуков.       Маргариту увозят из церкви в совершено разбитом состоянии. Вечером ей приносят короткое письмо от Якова, где тот обещает приехать через две недели. Оставшееся время до его возвращения она не выходит из дома и никого не принимает, пугая Татьяну, старающуюся не оставлять её ни на минуту, своей бледностью и слабостью.       Девушка часто не может спать, лишь ходит бессонными ночами по их с супругом спальне, заламывая руки и шепча бессвязные молитвы, потом облокачивается на подоконник и прижимается лбом к чуть тёплому оконному стеклу, словно ещё минута, и она увидит на улице приближающийся экипаж, возвращающий её мужа домой. Днём она искусывает губы едва ли не в кровь, снедаемая головной болью, позволяя Татьяне расчёсывать свои волосы: незамысловатое движение гребня успокаивает её и заставляет боли ненадолго отступить.       По приезде Яков сразу замечает странный неровный румянец на слишком бледной коже жены и тени, невидимо держащие её стан.       — Яша, мне так плохо, — плачет она ему в грудь, уткнувшись лицом в мягкий хлопок сорочки.       Он просто гладит её в растерянности по волосам и думает, что такими ситуациями он ещё не сталкивался, а поэтому теперь он совершенно не знает, что ему делать с этой маленькой девочкой, мучающейся из-за того, в ней растёт тьма от его семени. Ему стоило бы это предвидеть, но откуда ему было знать, ведь о подобном он даже не слышал прежде, будучи уверен, что человек и нечисть не могут зачать дитя.       — Ну, Риточка, тише, волноваться сейчас нельзя, — качает её на руках. — Радость же какая, верно? Так осчастливили меня, душа моя, что вы, — поднимает её лицо и ободряюще улыбается. — А дурнота пройдёт, это у всех бывает, справимся, голубушка.       Он сомневается, что его маленькая Риточка сможет выносить этого ребёнка.       Тени трутся об её ноги.

***

      Теперь Гуро проводит в своём кабинете со старыми книгами и на кухне, пугая прислугу и смешивая пахучие травы, едва ли не больше времени, чем в Третьем отделении.       Дурнота у Маргариты отступает, Яков поит её какими-то горькими настоями, кормит безвкусными порошками и что-то бормочет украдкой, касаясь растущего живота. Девушка выглядит живо и бодро, даже приобретает особое очарование, свойственное только беременным женщинам. На службу в храм она больше не ходит, а мужчина приказывает убрать подальше иконы, привезённые вместе с её приданым.       — Ну как вы, мой свет? — ласково обращается к супруге однажды вечером, обнимая со спины и прижимаясь поцелуем к её тёмной макушке.       — Лучше, — улыбается она и тихо смеётся, когда Яков кладёт руки ей на живот.       Ребёнок внутри ощутимо толкается, и мужчина мрачнеет, видя, как болезненно морщится девушка, пытаясь, впрочем, этого не показывать.       — Маленький бунтарь. Или бунтарка, — растягивает губы в вымученной улыбке и пытается дышать глубоко и ровно.       «Или чудовище», — с затаённым страхом думает мужчина, успокаивающе целуя её в висок.       Ближе к родам, когда зима окутывает Петербург снегом и ледяными ветрами, Маргарита начинает постоянно мёрзнуть. В доме затыкаются все щели, жарко топятся камины, а все одеяла и пледы приносятся в комнату будущей матери.       Она мало ест, кутается в пледы и часто смотрит в никуда, снова мучаясь от головной боли и сильных толчков в животе.       — Яша, тени двигаются, — устало говорит она мужу однажды.       Яков ничего не отвечает, только поджимает губы и отворачивается.       Вот детей в своей жизни он точно не планировал. Дёрнуло же его тогда пойти в ту комнату, а потом не найти в себе силы отпустить очаровательную барышню с миром…       Надо было открыть ей свою сущность раньше, сейчас она может просто не выдержать этой жестокой правды.

***

      Схватки приходят почти на месяц раньше срока, и Маргарита мечется и тихо плачет на постели долгие часы.       Повивальная бабка с обрюзгшим лицом и ловкими руками причитает вокруг роженицы, а разбуженный ещё до зари доктор Элерт поправляет очки, быстро моргает водянистыми глазами с красными сосудами и виновато тараторит Якову, стоя с ним за дверью:       — Но Herr Гуро, ваша жена так слаба, не понимаю причины, schwöre, ничего не предвещало настолько тяжёлых родов. Я вынужден сказать это, хотя это ужасно: она их не переживёт. Возможно, ребёнок тоже.       Яков прикрывает глаза и сжимает челюсти. Что ж, жаль девочку, но что он может сделать, если так определил её будущее грозный фатум...       — Надо позвать священника, — бормочет доктор, покрываясь алыми пятнами.       Гуро неожиданно для себя самого весь вскидывается и шипит тому в лицо:       — Кажется, вы должны сейчас быть у постели моей жены.       Доктор Элерт поспешно скрывается за дверью, на ходу бормоча извинения.       Маргарита даже не кричит, у неё не хватает на это сил.       Яков вздыхает и качает головой: всё выходит не так интересно и забавно, как он предполагал, решив жениться.       Риточку, слишком юную и светлую для такого исхода, всё же жаль, пусть он и знал, что человеческий век хрупок и короток.       Вдруг из комнаты доносится оглушительно детский крик, вырывая из тяжёлых и путанных дум, и Яков задумчиво смотрит на закрытую дверь, медленно моргая. Надо же, дитя выжило. Хотя это же кровь от крови его, тьма от тьмы; наверное, именно этот исход и является самым предсказуемым, и удивляться тут нечему.       И что ему делать с младенцем?       Повитуха выбегает к нему в коридор через несколько минут, держа на руках ярко-розовое визжащее тельце, завёрнутое в белую простынь.       — Мальчик у вас, Яков Петрович, хороший и крепенький, богатырь будет, — суёт ребёнка в руки, маленькими серыми глазками ощупывая лицо новоиспечённого отца.       — Что с моей женой? — не берёт ребёнка, только смотрит в глаза спокойно, пробивая взглядом зрачки.       — Ой, не серчай, барин, только, похоже, умрёт, — горестно вздыхает баба, хлюпая носом. — Молодая такая, беда какова, вам держаться надо... Вы священника ещё не позвали?       Гуро не слышит, что ещё она ему говорит, потому что стремительным вихрем врывается в комнату, взбешённый очередным упоминанием попов.       Нет, он этим шутам в рясах хоронить никого не даст в своём доме.       Маргарита, бледнее простыней и покрытая мелкими каплями холодного пота, дышит рвано, лишь сверкают почти чёрные сейчас глаза из-под ресниц.       В углу свалены белые простыни. На них тёмно-красные пятна. А у Маргариты губы синеют.       — Herr Гуро, она совсем плоха, — шепчет доктор в ухо.       — Отойдите, — голос холоден и излишне громок.       Он касается рукой её холодного лба, убирает взмокшую тёмную прядь. Смерть ей даже к лицу. Но печать этой ужасающей красоты заставляет пальцы предательски дрогнуть.       — Яков, у нас мальчик? Мальчик? — хватает его пальцы неожиданно сильно. — Ты же будешь его любить? И за меня тоже. Будешь, Яша?       Тени корчатся в углах.       В груди, под левым легким, Яков чувствует, как ворочается мышца, ударяется о ребро и опять затихает.       Дожил. Не может смотреть на чьи-то страдания, не может смириться с несправедливостью чьей-то судьбы.       — Ты тоже будешь, девочка моя, будешь, — сипло шепчет он сухими губами и кладёт горячую ладонь ей на глаза.       Маргарита слабо дергается, но тут же обмякает под его рукой. Тени целуют её щеки. Через пару секунд её дыхание выравнивается, становится глубже, чище, а к губам приливает кровь.       — Я вас в Сибирь отправлю, доктор, если вы продолжите стоять в углу, — хрипло бросает мужчина через плечо окаменевшему врачу.       Немец открывает рот, но тут же его захлопывает и быстро семенит к молодой матери. Повитуха, успевшая вернуться в комнату, издаёт странный, сдавленный писк, едва не роняя мирно посыпающего младенца.       Гуро обречённо вздыхает. Вот только этого сейчас не хватало.       — Это же... Это... — булькает у неё в горле.       — Мой сын. А если ты кому-то что-то скажешь, то я весь твой род сгною заживо, — говорит ей почти ласково, с необъяснимым весельем в голосе.       А с онемевшим языком она ничего отныне и не скажет.       Яков накидывает на себя обратно морок, берёт ребёнка на руки и, коснувшись пальцами его маленького серого лба и вернув ему прежний розовый оттенок кожи, выходит в коридор.       Рождённый шестого января. В день Крещения Господня.       Сей есть Сын Мой возлюбленный, в Котором Моё благоволение.       Какой пассаж.       

***

      На следующее утро Маргарита качает на руках ребёнка, поправляет чепчик на маленькой голове и напевает колыбельную ещё слабым голосом. Яков сморит в окно с белёсыми узорами на стёклах, за которым искрятся сугробы в неверном свете зимнего солнца.       — Душа моя, вам ещё нельзя напрягаться, вы вчера едва не отправились на встречу с покойной маменькой. Давайте унесём мальчика, — голос у Гуро уставший, но ровный.       — Яков, ну пожалуйста, я на него насмотреться не могу, — отвечает ему шёпотом, смотрит умоляюще и прижимает младенца ближе к себе.       Мужчина смотрит на девушку через плечо, скользя по ней цепким взглядом, и коротко кивает. Большинство матерей одинаковы: глаз от первенца оторвать не могут.       Яков медленно подходит, присаживается на кровать и смотрит на всё ещё бледное лицо, которого почти коснулась смерть.       — Маргарита Александровна, мне надо вам кое-что рассказать, — произносит он серьезно.       Она поднимает голову с кривой улыбкой на губах.              — Кажется, я знаю, что именно вы хотите рассказать, — мажет языком по губам и на пару секунд прикрывает глаза, видя, как мужчина вопросительно изгибает брови. — Яков Петрович, — тихо начитает она, — за вами тени ходят. За нашим сыном — тоже. Я их вижу, не спорьте, — горячо шепчет, заметив, как Гуро распахивает теперь ещё более удивлённые глаза. — И ко мне они тянулись. И вы бормотали что-то странное, когда я ребёнка под сердцем носила. И в церкви мне плохо было. И я умереть была должна, но вы не дали, — срывается на крик, но тут же спохватывается и замолкает, покачивая захныкавшего ребёнка. — Кто вы, Яков Петрович? — снова шепчет. — Только не лгите мне, умоляю.       Тот усмехается после недолгого замешательства, в глазах знакомые черти снова заводят свою пляску, правда, не столь озорную, а более печальную и мрачную.       — А вы взгляните сами, голубка, — наконец-то отвечает и сбрасывает морок.       Маргарита несколько дюжин секунд сидит в оцепенении, а потом крупно вздрагивает и вдруг тянется рукой к витым рогам. Яков покорно наклоняет голову, чтобы было легче до них дотянуться.       На ощупь они очень гладкие и даже прохладные.       Девушка отдёргивает руку и сморит на сына.       — Да, он тоже такой, — подтверждает её догадки демон. — Не ожидали, что всё будет именно так?       — А вы? — поднимает взгляд.       Гуро хмыкает. У него научилась смотреть так, как стилеты режут. Какая способная девочка.       — Нет, не ожидал, — честно отвечает, пожимая плечами.       Они молчат с минуту, и Маргарита спрашивает, рассматривая младенческое личико:       — Вы уже выбрали нашему сыну имя?       Яков медлит, прокручивая обручальное кольцо на пальце.       — Я думал, что «Николай» не самый плохой вариант. Победитель народов, — лукаво блестит глазами.       — Какая ирония, — прикусывает губу девушка. — Но не лишено посыла. Вы знаете, я его всё равно люблю, — продолжает задумчиво. — И вас я, кажется, люблю, Яков. Это какой-то особый вид самоистязания, наверное. Или мне уготована такая пытка? — смотрит блестящими от слёз глазами.       Яков долго молчит, не в силах подобрать подходящие слова.       — Позвольте, я отнесу его к кормилице, — наконец он размыкает уста. — А вам надо поспать, дорогая моя. Мы поговорим с вами вечером, хорошо? — кладёт пальцы на приоткрытые губы, предупреждая любые вопросы, и берет сына на руки. — Вы у меня такая хорошая, Риточка, столько вытерпели, нужно и отдохнуть, — целует в висок, чувствуя солёные дорожки на коже, осторожно поднимается, одной рукой поправляет подушки под головой заснувшей девушки и только тогда выходит из комнаты.       Тени остаются у изголовья кровати.       Яков идёт по коридору, смотрит на белый свёрток в руках и думает, что такое всё же надо было предусмотреть.       Ничего, Риточка восстановится быстро. Летом он вывезет её на воды куда-нибудь в Германию или просто в один из тёплых итальянских городков, приготовит укрепляющие настойки. Потом, когда она восстановит силы, заставит пить кое-какие отвары, которые не допустят повторения этой ситуации: вторые роды она может не пережить.       Отпускать её пока мучительно не хочется. Даже странно.       Перед глазами у него обнаженная Маргарита с рубинами на шее, кусающая от удовольствия губы.       Он медленно втягивает носом воздух, пытаясь успокоиться; слишком упоительной, пусть и совершенно неприличествующей нынешним обстоятельствам, оказалась картина.       А ведь надо ещё организовать крещение ребёнка. Ребёнка, чьё будущее может быть как великим, так и разрушительно тёмным.       Но есть у него перед глазами и другая картина.       Что ребёнок не переживёт эту зиму.       И одна другой не взаимоисключает.       Ему ещё надо над этим подумать.