иди, моя девочка

Утро 28 августа (9 сентября) 1855 года

             Над землёй кружит, всё никак не оседает покорно под собственной тяжестью горячая и душная пыль, искрящаяся в длинных и жёстких солнечных лучах.              Яков, которого сейчас зовут James, идёт, с трудом перешагивая через искорёженные, изломанные, изрезанные, разорванные тела, и шумно кашляет в рукав шинели, сглатывая противную кислоту, подступившую к горлу и растёкшуюся по языку. Нос и глотку раздирают пыль и запах крови — удушливый, мерзкий, липкий, кажется, облепляющий кожу и оседающий на волосах и ресницах.       Якову кажется, что он сейчас сойдёт с ума от водоворота чужой разорванной плоти вокруг него: разбитые черепа с алым бархатом мозга в неровных дырах кости; крохотные колодцы кожи и запёкшейся крови, оставленные пулями, на висках; вывернутые сухожилия; переломанные кости, белыми стержнями перьев торчащие из потерявших свою упругость мышц; синеватые кишки, выглядывающие из разорванных животов; почти откушенные языки, в которые с нечеловеческой силой впились зубы.              Не прошло и суток с момента взятия кургана: тела ещё не успели распухнуть, источая трупные миазмы, а вдалеке дотлевает город, в котором время от времени взрываются последние погреба с порохом, набатом проносясь над заснувшей под плотным покрывалом смерти землёй.              Гибкие яростные тени остервенело носятся, ломаясь до острых углов, над погибшими солдатами.              Мужчина выругивается, брезгливо отталкивая ногой чью-то оторванную кисть с раздробленными пальцами. Он единственный живой среди множества изодранных штыками, ядрами и пулями тел, — и он в этом уверен, потому что ни один удар сердца не долетает до него, ничьё дыхание не касается кончиков его пальцев, — а потому сейчас совершенно не против, если коалиция, пока что испуганно глядящая на оставленный русскими Севастополь, всё же войдёт в город и с оглушительным треском взлетит в воздух, подорвавшись на минах.              Если там вообще остались мины.              Он хмурится, чаще и глубже дышит через пропахшую старостью тонкую ткань, то и дело облизывает пересохшие губы и ищет, медленно идя за живой тьмой, пришитого осколками к изрытой снарядами земле подходящего солдата, чья гибель была бы полезна тайному английскому обществу, занятому поиском древних артефактов, которые смогли бы сделать Британскую империю непобедимой и вечной.              Яков Гуро, как и James Galbraith, как он представляется сейчас, уже ненавидит слова «вечность» и «бессмертие».       Люди, эти ослепшие от своего тщеславия гордецы, жадные до собственного величия и едва не выплёвывающие собственные внутренности от страха перед смертью, никогда не угомонятся в поиске того, что они разгадать не смогут.              Когда он дойдёт до нужного тела, — тени уверенно тянут за собой, к праху с уже отлетевшей душой, — то обагрит остывшей тёмной кровью старый пергамент, и на нём проступят слова, что укажут путь к Святому Граалю.              Людям нужно всепрощение лишь для того, чтобы утопить этот мир в крови и грехах, не боясь пылающей бездны, что разверзнется у них под ногами.       И Яков не намерен подносить своему новому королю Неиссякаемую Чашу, из которой тот сможет испить каплю Божественной силы. Только бы найти умершего, что должен быть убит пулей между пятым и шестом ребром, точно там, где копьё Лонгина пронзило уже ушедшего к своему Отцу Христа, раньше других, прочитать древнюю вязь, указывающую верный путь, и навсегда предать хрупкую бумагу огню, чтобы никто из смертных не смог разгадать эту тайну.              Тени подталкивают в спину и заставляют опустить взгляд.              Гуро застывает, будто обращённый в соляной столп.              Лицо — его лицо — смотрит на низкое седое небо, широко распахнув глаза и немного разомкнув тонкие обветренные губы, словно в попытке что-то сказать.       На правом боку расцветает чёрное пятно холодной крови, вырисовывая на летней шинели безыскусный узор.              Яков падает на колени, прямо на чьё-то твёрдое тело, в мягкую землю, пропитанную кровью и ужасом, узнавая своего сына. Он почти подползает к нему, стискивая зубы до шума в ушах, обхватывает красивое лицо, гладковыбритое, без единой морщинки или шрама, лишь усеянное каплями грязи, и заглядывает в чёрные глаза без единой искры или алого всполоха, затянутые посмертной мутью освобождения и всезнания.       Мужчина может только надсадно выдохнуть, не в силах ни вскрикнуть, ни взвыть, ни даже всхлипнуть. Маленький Никке всё же решил стать офицером. Маленький Никке успел дослужиться до лейтенанта. Маленький Никке умер, раскинув руки, как Спаситель при своём распятии, не дожив и до тридцати трёх.              Яков задыхается от ужаса, который накрывает его беспощадной волной.              Гуро знает, что у него на руках тело именно его сына, вокруг которого кольцами укладывается мгла. Но он всё равно расстёгивает на нём непослушными пальцами шинель, надеясь, что ошибся, что это не Никке, только не он.       Только не его мальчик, которого он не видел так давно.              Он чувствует жгущую веки влагу на глазах, вспоминая его мать. Она этого не переживёт. Маргарита не сможет, у неё же просто разорвётся сердце. Только не это, Боже Всещедрый, только не это, только не их…              Когда Яков находит в подкладке аккуратно сложенные листы, он шепчет бессвязные молитвы, чтобы увидеть там чужое имя, разворачивая их скользкими алыми пальцами.       Но когда он читает неровные строки, которые сухо сообщают молодому лейтенанту Николаю Яковлевичу Гуро о кончине его матери, Яков обхватывает свою голову руками и воет сквозь зубы, зажмурившись до вспышек под веками, и падает сыну на грудь, комкая в руках проклятое письмо.              Уже месяц Маргарита — его маленькая Риточка, навсегда юная, навсегда светлая, — лежит под тяжёлой землёй. Ему не надо читать о причине её смерти, он знает, что это тоска разорвала ей грудь.              Яков сжигает измятые листы в руках и пытается сгноить зарождающийся внутри крик. С его губ срывается только жалобный свист.              Один из воинов копьём пронзил Ему ребра, и тотчас истекла кровь и вода.              Якову кажется, что распяли его, словно в его сердце сейчас вошло острие копья, так ноет у него под рёбрами, и он почти теряет сознание от боли, которую до этого никогда не знал.       Он достает из рукава хрупкий пергамент и бриллиантовую звезду с острыми лучами, коротко блеснувшую белоснежным огнём и окрасившуюся алым в его руках.              Он укладывает их на грудь своему сыну, осторожно закрывает тканью шинели, словно кутает младенца, и подрагивающей рукой закрывает ему глаза.              — Угасшая звезда Вифлеема больше не приведёт меня к вам, — камнем падает с его губ.              Тьма накрывает юношу плотным саваном и отдаёт солёным морским волнам.              Его мальчик достоин большего, чем братская могила. Его мальчик заслужил быть укутанным ласковой чёрной водой.              Яков знает, что ему нужно вернуться в штаб и сказать, что подходящего тела снова нет. Нужно снова ждать Рождества Девы Марии и уповать на то, что Она укажет им путь к главной утраченной христианской святыне.       Яков знает, что никуда не вернётся.       Яков оглушает самого себя своим нервным, изломанным, отчаянным смехом.              Кажется, трупы вокруг смеются вместе с ним.