иди, моя девочка

      Начало октября непривычно тёплое, даже в какие-то минуты почти жаркое, и Москва утопает в по-настоящему золотой осени, какой тут не было давно: такой яркой, долгой, ослепляющей глаз сочным жёлтым цветом листвы под ногами и тёмно-бордовыми рябинами, раскинувшими свои упругие ветви в тихих дворах.       В машине на самой грани слышимости изнывает осенней мелодией скрипка Вивальди, терпко пахнет фрезией, базиликом и сладкими цитрусовыми: запах источают множество маленьких ароматных мешочков, спрятанных от посторонних глаз. Маргарита что-то быстро печатает в своем телефоне, периодически косясь на Якова, сидящего слева от неё и не отрывающего взгляда от дороги, и незаметно качает головой: в своих привычках он настолько постоянен, что это кажется почти смешным. В их доме в Петербурге пахло точно так же, а более всего Гуро всегда любил слушать именно скрипку. Она бы вспомнила ещё великое множество деталей, которые он пронёс сквозь года, но ей хватает уже того, что Яков даже хмурится и поджимает губы, когда он чем-то недоволен, ровно на те же доли секунд, как и в их первые встречи.       — Чем я вас успел развеселить, душа моя? — обращается к ней мужчина, щёлкая поворотником и наконец-то отрывая раздражённый взгляд от старенькой машины, которая слишком медленно ползла перед ним. — Вы улыбаетесь, я видел, — тянет губы в улыбке сам.       — Я смеялась, — хмыкает Вишневецкая, не прекращая смотреть в свой телефон.       — Над кем же, голубушка? — Яков плавно выкручивает руль, на секунду отводя от неё взгляд.       — Над вами, — тут он снова оборачивается к ней и смотрит недоумённо-вопросительно. — Вы совершенно не меняетесь. Даже эти ваши обращения ко мне, — запрокидывает голову и коротко постукивает пальцами по своим затянутым в белую ткань бёдрам, — всё те же, хоть я и не понимаю, почему вы решили о них вспомнить. Следите за дорогой, Яков, я вас очень прошу, мне бы не хотелось потом оказаться в реанимации.       — Риточка, ну что вы артачитесь, — Маргарита на это негромко фыркает. — Вам неприятно их слышать? Милая, но ведь буквально через полчаса мы с вами опять вступим в брак…       — Фиктивно, — резко прерывает, вскидывая на него указательный палец. — Это не то же самое, что было раньше.       — Естественно, ведь венчаться нам с вами уже не нужно, — рокочет смехом на недовольную Маргариту, надувшую щёки. — Ох, свет мой, вы ведь тоже ничуть не изменились, — мельком смотрит на девушку, отвернувшуюся к окну, и в его голосе играют смешливые ноты.              Мимо проносятся умытые дождём маковки приземистых многочисленных церквей, ярко-жёлтые факелы клёнов с оранжево-багряными макушками на фоне чистого голубого неба, кажущегося невероятно высоким и выписанным полупрозрачной акварелью, тонкие берёзы с золотыми серёжками, ярко вспыхивают ещё зелёные деревья среди золотистой пелены парков и дворов.              — Вы же мне сами сказали, что это лишь для того, чтобы вам было проще вывести из страны деньги, — наконец-то снова оборачивается к нему. — И ничего больше.       — Именно, — кивает он. — Наличие жены сделает мои банковские операции куда менее подозрительными, — заглядывает в зеркало заднего вида, паркуясь у невысоко здания с серо-зелёными стенами. — Но вы же сами знаете, что браки, заключённые Святой Церковью, нерушимы.       — Прекратите, — ворчит девушка. — Вы оставили меня вдовой, а при смерти супруга…       — Венчание не теряет своей силы, это раз, — выключает радио и не обращает внимания на Маргариту, скептически изогнувшую брови. — И я жив, что не может не радовать, это два. Значит, брак всё ещё действителен, это три.       — И зачем вам это всё? — недоверчиво гудит её голос.       — Люблю доставлять неприятности прелестным юным барышням, — посмеивается он, поворачиваясь к ней всем корпусом. — Вы готовы? — окидывает её долгим взглядом.       — Яков, я даже надела белое платье, как вы просили, — цокает языком и закидывает ногу на ногу, так, что мягкая ткань ползёт немного вверх по бедру.       — А я-то думал, что нужно умереть, чтобы попасть в Рай, — ухмыляется мужчина и тихо ойкает, когда девушка легко ударяет его пальцами по лбу. — Ну согласитесь, это же красиво! И будет куда больше похоже на настоящую свадьбу.       — Прекрасный план, — возвращает ткань на место. — Может, мне ещё к вам переехать?       — А вы не планировали? — округляет глаза, в черноте которых она, кажется, снова видит пляшущих чертей. — Бросьте, это несерьёзно, мы же взрослые люди. Ваши вещи уже у меня на квартире.       — Вы смеётесь надо мной? — сипит Маргарита, потерянно мажа по нему взглядом.       — Только если самую малость, — самодовольно улыбается. — Душа моя, быть может, мы с вами всё же перейдём на ты? Хотя бы на людях.       — Зачем? — тянет гласные, щуря глаза.       — Разве мы для этого слишком мало с вами пережили?       — А может, мы пережили для этого слишком многое?       — Сдаюсь, — поднимает руки в примирительном жесте. — В конце концов, в этом есть свой особый шарм.       — Ладно, при посторонних мы с тобой, — хмыкает, — будем изображать счастливую пару.       — И моя фамилия… — наклоняет голову и изламывает брови.       — Да, я помню, я буду Гуро, — отмахивается. — Мы выходим?       — Да, — кивает и открывает дверь машины. — Тем более, что нас ждут.       — Кто? — изумлённо спрашивает девушка голосом, вмиг ставшим выше и тоньше.              Яков только надевает пиджак и помогает ей выйти из машины, поддерживая за руку, когда она неловко покачивается на тонких высоких шпильках.              Жёлтые легкие лучи солнца пробиваются сквозь листья деревьев, оставляя на дороге тонкую вязь теней; юркий ветер морозит пальцы, но от мягких подушек клумб с бархатцами словно исходит тепло.              — Поздравляю, мам, — глухо доносится из-за спины, и Маргарита резко поворачивается, а Яков придерживает её за плечи, чтобы она не потеряла равновесие, и поправляет рассыпавшиеся по ним кудри.       — Никке, — придушенно выдыхает она. — А ты откуда знаешь?              Молодой человек, почти точная копия Якова, зачёсывает пальцами непослушные тёмные волосы, фыркает, кривя губы одновременно со старшим Гуро, словно смотрясь в зеркало, и отвечает:       — Отец позвонил, — указывает на мужчину. — Мне не столь важно, зачем вы это делаете, но всё же пропустить такое событие я не мог, — его лицо трогает мягкая улыбка. — Держи, — протягивает букет с яркими резными васильками, — это тебе под туфли, — смеётся, кивая на синие бархатные лодочки матери, и целует её в щёку.       — Нам, кажется, пора, — Яков отводит манжету рубашки и задумчиво смотрит на стрелки часов. — А то ещё опоздаем на роспись.       — На что я согласилась, Господи, — бормочет Маргарита, теребя в руках цветы.       — Этот вопрос надо было задавать раньше, — почти одновременно бросают Яков и Николай, гася в голосе осторожное веселье.              Маргарита отмахивается от них, уходя в сторону ЗАГСа, и Яков нагоняет её в несколько шагов, открывая перед ней дверь.              — Я с ними с ума сойду, — еле слышно говорит Николай то ли сам себе, то ли улёгшейся у его ног тени. — Я же переживу, если вдруг страну отцеубийцей, а? — поднимает тёмные глаза с багряным отливом к безоблачному небу.              Юноша вздыхает, трясёт головой и срывается с места; долго пропускает на улицу толпу празднично одетых людей, нетерпеливо и шумно вздыхая, и наконец-то вбегает в здание.              Тени остаются у стен, медленно ворочаясь под ласковым октябрьским солнцем.