От чистого истока я начинаю путь

Аста Я ошиблась — война, развязанная Германией, не моя. Даже партизанить мне не рекомендуется — Душа Мира подавала настойчивые намеки не лезть, куда не просят. Еще на пляже при мысли рвануть в порт и пробраться на грузовое судно, следующее в Старый Свет, мне в лицо чуть не врезалась ворона. Ночью, ага. Утром воробей на набережной. А когда на одной из улиц Бруклина на меня чуть не насрал голубь (вестник мира, блин), то я все же оторвалась от планирования маршрута в прифронтовые леса. Наглая птица, хлопая сизыми крыльями, приземлилась на деревянную статую индейца у табачной лавки. Может, это намек? Тем более что идущий рядом Стивен не раз сравнил меня с шаманом апачей из-за привычки стучать по дереву, поминать богов и духов во множественном числе или совершать странные жесты и сконфуженно поджимать губы, когда ничего не происходит. Привычка к запертой магии, которой у меня больше нет, не в ближайшее десятилетие. Летать я и раньше не умела, лазерами из глаз тоже не стреляла, но даже мелкие проклятия бывают очень кстати. Эх… Где же ты, мой спотыкач с насланной икотой?.. На вокзале стою около огромной карты Северной Америки, пока Стивен отошел на минутку. Крупные города, конечно, хороши, чтобы затеряться, но слишком шумные. Да и рано мне пока жить в них. Там, на пляже, проливая вино в песок и скармливая огню куски хлеба и сыра, мгновенно сгорающие в пламени, я почувствовала отклик от Души Мира. Как будто мать легко погладила по голове, проходя мимо. От такой ласки зверь во мне почти вырвался наружу — ему хотелось рычать лихие песни, скакать по песку, пушить шерсть, щелкать зубами и таки согласиться на предложение Стивена, ведь это так хорошо и заманчиво — каждый день видеть человека с прекрасной душой, в противовес прогнившему Миру. Но придется дичать и жить в глуши, желательно рядом с какой-нибудь сектой — всегда можно будет сделать вид чудачки, что ушла в затворницы на почве мистики. Что ж, поживу на природе. На соседней стене ярким пятном висит реклама резервации-заповедника Сагамок. Хм, это ведь на канадской стороне Великих Озер... Еще лучше — обвешаюсь бусами и амулетами, прикинусь сумасшедшей белой скво, и местные краснокожие очень быстро перестанут принимать меня всерьез. В кармане лежит билет до пограничного Буффало, там пересеку границу и сяду на автобус до Большого Садбери. А дальше на попутках. Злых водителей можно уже не бояться — прежняя физическая сила потихоньку начала возвращаться, ведь еще на пути к океану тяжелый вещмешок стал казаться легче. Вот поэтому я и не дала его нести Стивену — слишком большое палево, с него постоянно вылезающих кусков зверя хватило. Пришлось на всякий случай подпоить Художника, чтобы он не заметил моих клыков и ушей. И, видимо, у меня это получилось, потому что уже у автобуса он уговаривал меня остаться. Не могу, мой славный бро, хоть и очень хочу. Мне надо спрятаться — в ближайшие несколько лет о стабильной форме можно забыть. А ты можешь и не дожить до нашей новой встречи. Я ведь вижу, как ты иногда задыхаешься, какое слабое у тебя тело, а помочь и не выдать себя пока не могу. Поэтому и заключила новый Договор. Если через несколько лет твое сердце еще будет биться, а небо в глазах не померкнет, то мы встретимся. И я не дам тебе умереть от глупых болезней — такие сияющие души должны задерживаться среди живых. Обещаю.

***

Хм… А мне нравится Канада. Деревья тянутся к небу мачтами кораблей, камни покрыты лишайниками. Воздух чистый настолько, что запах дыма и коптящегося мяса чувствуется еще на повороте к индейской резервации. А ведь до первых домов как минимум два километра по разбитой колее. Да, места глухие. Поэтому пришлось продавать все самородное золото в Большом Садбери и прятать деньги в нижнем белье. Надеюсь, в Сагамоке есть магазин. Где-то на половине пройденного пути на дорогу лениво выбегает волк. Ахтыжблядь! Всего мгновение — обнажаю отросшие зубы и шиплю на него рассерженной кошкой, а бедные мохнатые уши нещадно сдавливает надоевший тюрбан. Ну вот как так-то? Даже подумать не успела — все получилось само собой, как отдернуть руку от горячего чайника. Повезло, что рядом никого не было. Строить мне шалаш в лесу по-любому. Чертова благодарность от Мира Моухар! Это был один из первых моих Миров, когда я еще была наивной и юной. И надутой как индюк. Вот что стоило тихо-мирно сделать свою работу и уйти домой, но нет. Я же Избранная, Спаситель Миров — все нужно делать с пафосом, на хвостатую публику! Пара фокусов — и объявила себя посланницей с небес. Боги, какой стыд! Правда, Карл этого не понимает и говорит, что я все делала правильно — по-другому раса лирим меня бы не послушала. Но блядь!.. Назвав себя спасительницей, я, сама того не зная, заключила первый Договор. Нерушимый. И меня периодически туда призывают, потому как, цитирую: «Просто вспомните мое имя, когда наступят трудные времена для лирим — и я помогу вам с небес». Хорошо, что упомянула расу в целом, а не каждого в отдельности, не то прописалась бы там навечно. Так вот к чему я это. Душа мира Моухара решила, что я молодец и все такое, жопу рвала за ее жителей, как за родных. И самовольно подарила мне ЭТО как знак принадлежности к ее звериному народу. Я теперь могу говорить, как кот Матроскин: «Усы, лапы и хвост — вот мои документы», правда, усов хотя бы нет. А уши есть. И еще неадекватно реагирую на пробегающих животных. И сырое мясо на самом деле очень вкусное. И я крайне редко называю кому-нибудь свое полное имя, даже без проговаривания формулы обещания. Спасибо, но я сполна познала цену словам — чародеи обязаны их держать. Да и врать им не рекомендуется, если не хотят ослабить свою магию. Одно радует — сейчас мне нечего терять, кроме собственной шкуры. Первые месяцы придется быть очень осторожной. Обычно лирим во мне спит и приходит по необходимости, но каждый новый переход воспринимает как угрозу жизни. Так что сейчас я нэко-версия доктора Джекила и мистера Хайда — превращаюсь в человекоподобную кошку при любом резком звуке. Реакции у меня и так немного звериные, как и поведение с мышлением. Бедный добрый Художник не знал, сколько раз мне хотелось обтереться об него, чтобы оставить свой запах, показывая, что на этого человека наложил лапу страшный хищник и другим здесь делать нечего, если не хотят получить когтями по морде. Жаль, что он оказался не Рыцарем Пентаклей, а Повешенным, на которого мне указали свыше, как на нуждающегося в помощи, — такого «рыцаря» я бы подпустила к сердцу. Или даже, прости Иштар, к остальным частям тела… Пока же буду просто жить, помогать остальным людям и земле. Тогда Душа Мира сочтет меня достойной и вернет магию, которую заперла во мне при переходе. Это еще одна проверка на вшивость от высших сил.

***

Я так понимаю, что «заповедник» — это слишком сильно сказано. Никаких тебе привычных сувенирных магазинчиков, конных прогулок, туристических маршрутов и т.д. От самого заповедника тут только большой участок леса, в котором запрещена охота, и расчищенная площадка для кемпинга. А само поселение Сагамок больше похоже на деревню. Деревянные дома, население в пятьсот человек, отсутствие уличного освещения и крохотный магазин. В него я и зашла. — Хозяева… Есть кто живой?.. Из подсобки ко мне выходит… я не знаю, как его описать. Представьте валун, из которого высекли суровое лицо, а потом оставили его на ветру, чтобы сгладить грани. Вот такое было лицо — настоящий вождь! Даром что молод. Снимите с него бейсболку, наденьте роуч с орлиными перьями и дайте в руки томагавк! Какой типаж… Его бы натурщиком для Художника сделать. — Если вы приехали отдыхать, то сейчас не сезон. Никого из туристов нет и проводника вы не найдете, амуницию тоже не продаем, — все это было сказано на одной безразличной ноте. — Ну-у-у… я на самом деле хотела бы здесь пожить. Устала от городской суеты. Да и работы в городе нет. Последствия Великой депрессии, все дела, — больше искренности во взгляде. — Может, найдется человек, которому нужен помощник? За крышу над головой буду выполнять посильную работу по дому и во дворе. Питание за свой счет. Мне бы только было где жить. Мне тут так нравится! Самая настоящая природа! Безымянный вождь долго смотрит на меня колючими глазами, особенно останавливая взгляд на дырявом после ножа вещмешке, черной одежде и почти зажившей губе. — Нам тут проблемы с копами не нужны, — поджимает губы, опираясь локтем о прилавок. — От кого бежишь? Выше нос, Аста, — начинаем врать напропалую. — От свекра. После смерти мужа он не дает мне прохода. Я так не могу, — добавила дрожи в голос. — Я хочу просто спокойно жить. — А почему к родителям не вернулась? — Сирота…— и ведь не вру. «Вождь» барабанит пальцами по прилавку и окидывает меня взглядом. Особого внимания удостоились сбитые костяшки — небольшое недоразумение с мужиком, который не понимал слова «нет». Вот именно из-за него мне и пришлось делать ноги, преодолевая последние километры пешком. — Хорошо. В конце улицы живет дед Монгво, самый последний дом. Он уже лет пять как слепнет — помощник ему не помешает. Но договариваться будешь сама. Больше ничем помочь не могу. — Благодарю, уважаемый, но у меня есть еще одна просьба. У вас продаются сахар, кофе и шоколад с табаком? — дело почти у меня в шляпе. Через пять минут денег у меня становится меньше, торба тяжелее, а ноги несут по указанному адресу. Дом деда не просто в конце улицы — он почти на краю леса, на отшибе, как аппендикс. Какой-то сарай вообще скрыт за молодыми деревцами. Разглядеть я его смогла, только потому что листья давно опали. На удачу трижды стучу по остаткам забора и смахиваю злых духов с левого плеча. Хотя удача уже ко мне пришла. Слепой дед — идеальный вариант для моей нестабильной внешности. — Есть кто-нибудь дома? Мне сказали, что здесь живет дедушка Монгво. Я пришла проситься в помощницы по дому, — чувствую себя Тихиро из того мультика про призраков. Хотя его еще даже не сняли. Если вообще снимут. — Красть у меня нечего. Иди отсюда, — прогоняет меня скрипучий старый голос из-за двери. — Но мне действительно некуда идти. И я пришла не с пустыми руками, дедушка, — ага, подкуп сработал. За открывшейся дверью стоял седой старик с белыми пятнами катаракты. — Ну заходи, расскажешь, почему так далеко забралась, — дед посторонился в дверях. — Смотри, пить-есть у меня нечего, так что доставай взятку. Я уже люблю этих простых людей. К тому же глаза старого Монгво белыми зрачками до боли напоминали видение слепого ока, посланное мне при гадании на картах Таро. Это Знак!

***

Резервация гуронов только с виду напоминает «белую» деревеньку, по шутке судьбы населенную индейцами, но на самом деле у каждого есть свое занятие. Дед Монгво, например, оказался бывшим кузнецом, а та покосившаяся сарайка - заброшенной кузницей. И понятно, почему — слепые мастера бывают только в кино и сказках. Табак, кофе и шоколад он принял благосклонно после повторения моего бесстыдного слезливого вранья. Сахар этот суровый мужчина обозвал бабской радостью. Сказал, что схоронил всех родных и половину друзей, а компания ему не помешает. И разрешил остаться, чтобы ему не пришлось тащить «бабскую радость» обратно в магазин. Еще один человек с личным кладбищем за спиной, которому грустно вариться в одиночестве, когда даже словом не с кем перемолвиться — за болтливость я ему и понравилась. И за пошлые анекдоты тоже, хоть он и грозит пальцем, как отсмеется. Хороший он человек, но слишком приметливый… — Зажги лампу, — бухтел дед из своего любимого старого кресла, пока я чистила овощи для рагу. — Уже стемнело, а ты глаза ломаешь. Еще порежешься… Вот смех! Приходится зажигать лампу в доме, где жильцам и без света неплохо — Монгво почти слепой, а я хорошо вижу в темноте, но вынуждена раз за разом разжигать керосинку, которая станет признаком нормальности для тех, кто никак не сможет воспользоваться освещением старой хижины. Для соседей, иногда тайком подглядывающих в окно, ведь новый жилец — большая новость в Сагамоке. Тем более из города, тем более с «трагической» судьбой, тем более девушка, тем более европейской расы, тем более не выказывающая индейцам свое «фи» — людей с другим цветом кожи бледнолицые до сих неохотно причисляют к человеческому роду. Просто время такое, когда колониальные настроения еще сильны, а прогресс только начал свой уравнительный ход. Ничего… Вот придут семидесятые, принесут с собой хиппи, и тогда внуки «белых» ворчунов как миленькие будут ходить в орлиных роучах, топя за мир во всем Мире и межрасовые браки. Выверенный веками уклад даже с учетом «современности» для меня тяжел — приходится стирать вручную, грохотать бельем вверх-вниз по ребристой доске. Раньше все это решалось одним движением и магией, а сейчас — только незатейливый труд. Старого Монгво шум постирушки и мои ворчания настраивают на лирический лад, когда он вспоминает былое и говорит обо всем на свете, складывая морщинистые руки на кривой тросточке. Старые легенды так и льются из него, перемежаясь простой житейской мудростью. Заодно я узнала, что «Монгво» — это сова, Старый Филин, значит. Меня же он не зовет Астой и объясняет это тем, что от прошлой жизни я сбежала, потому и имя надо сменить, отбрасывая горькое былое. С глаз долой — из сердца вон. Стивен, как мне кажется, здесь бы прижился — в нем нет пренебрежения к другим. Ему бы Монгво быстро придумал новое имя. Что-нибудь вроде Нипона — «тонкое лицо», или Кауэссесс — «маленький ребенок». Старому хрычу все, кому меньше полувека, кажутся детьми. Знал бы он, сколько мне на самом деле лет и в который раз я проживаю сороковые, пятидесятые, восьмидесятые… Больше всего скучаю по плеерам и стиральной машинке. — Ты теперь Шикоба, — смеется Монгво в один из вечеров, когда я мажу сбитые стиркой пальцы мазью из дома. — Ты Перышко под крылом такой старой птахи, как я. Разве нет? Хороший он человек. Помогу ему, чем смогу. Магия все еще заперта, но ведь есть обряды, которые работают даже у простых людей, если они верят. С мыслями об уважении вымешиваю тесто для хлеба. Плевать, что буханки постоянно подгорают и приходится тайком обрезать черные корки — старый Монгво думает, что я берегу его редкие зубы, предлагая ему только мякоть. По три раза мешаю суп на плите, желая здоровья и душевного покоя, стараясь не пересолить. Сжигаю в очаге наспех собранные листья дуба с веточками мяты. И маленькие обряды помогают. Месяц спустя мутная белизна из глаз начинает постепенно уходить, забирая с собой одышку и боли в сердце. Мысли о том, что прозревший дед Монгво спалит мои мохнатые уши, отбросила как злобную ересь. Пусть все у него будет хорошо, а я вспоминаю о Стивене. Бро, мысленно я с тобой! Как-никак мой первый знакомец и просто прекрасный человек. Теперь на каждую новую луну я развожу за домом огонь с помощью кремня и кресала. Когда пламя разгорится, вспоминаю его худое лицо, шепчу имя и кидаю в костер сухой клевер и вербену, обмотанные размочаленным стеблем крапивы. Для удачи, защиты и исцеления. Трава сгорает без пепла мгновенно — действует моя ворожба, а где-то далеко Стивен Грант Роджерс больше не задыхается от каждого запаха и быстрее залечивает мелкие раны. Мой подопечный дед тоже меньше натыкается на препятствия и почти перестает простукивать мир тростью — катаракта исчезает. Но вот въедливости у него прибавляется. — А ну-к постой, — придержал меня за локоть, когда я проходила мимо. Шлепнул морщинистой ладонью по макушке — померил. На ощупь проковылял к скамейке. Сел. Заохал. — Росту-то в тебе сколько, Шикоба? Чуть боле, чем в зайце. Как такую маленькую обижать? И свёкор твой совсем без совести. А ты ж поди… — А я с топором, дедушка. — Так и знал! — ударил кулаком по колену, подслеповато уставившись на кромку леса. — Порешила стервеца… Туда ему и дорога, Перышко! Поганец! Да чтоб ему!.. — В смысле, я прямо сейчас с топором — дрова иду колоть, — успокоила Монгво. — К тому же где бы я взяла топор в городе? — Да кто ж тебя знает… — проворчал со скамейки дед. Словно бабулька, которой не дали сериал досмотреть. — Ты ведь у Натана умудрилась с первого раза шоколад купить, а он его только знакомым продает. Контрабанда… Так проходит остаток осени, зима, весна и начинается лето. Старый Монгво шутит, что его по зрению могли бы взять в снайперы, но возраст не позволяет. Зато в свахи записался — через день начинает расхваливать знакомых одиноких мужиков, хваля их меткость на охоте, могучесть и хозяйственность. Про душевные качества не говорит, только ТТХ: величину дома, наличие вредных родственников, количество свиней и коз в хлеву. Мне «жóнихи» даже сниться начали — бегают толпами, машут лопатами и вопят, что сначала свадебка, а потом брачная ночь с последующей вскопкой огорода и уборкой хлева от говна. Бр-р-р… Через раз стала просыпаться в форме лирим. Старый хрен отстал, только когда увидел, как от меня животные шарахаются — уж они-то хищника хорошо чувствуют. Ну и после того, как я, похлопывая топором по ладони, пообещала отхерачить руки чересчур настойчивым ухажерам. Психологическая травма у меня от «свёкра», да! Монгво долго плевался после незнакомых слов и сказал, что такую заумную жену не каждый станет терпеть в доме. Насчет неадекватности ничего не сказал — только с ностальгией вспоминал почившую супругу. Тоже была суровая мадам.

***

Местные ко мне окончательно привыкли, но стали странно смотреть, когда думают, что я их не вижу. Только Натан-«Вождь», продавец в единственном магазине Сагамока, не меняет свой покер-фейс с первого дня. Ему по статусу «торговца из-под полы» положено быть невозмутимым при любом раскладе, даже если он пытается подбить клинья, а ему угрожают поломать руки. В один летний день на стене у прилавка я вижу нарисованный плакат с человеком в звездно-полосатом трико. Еще и с крохотным по меркам средневековья щитом в руке. Смех один — толком не закроешься, если только не свернешься черепашкой. А костюмчик… Одни торчащие крылышки на маске чего стоят. — Это что за непотребство?! — с негодованием тыкаю пальцем в цветную бумагу, пока Натан заворачивает кусочек сливочного масла. — Что за труселя поверх штанов?! И только щит без меча? Что это вообще такое? — Это реклама военных облигаций, Шикоба, — Натан косится разом и на плакат, и на покупку, и на мою скорченную рожу. — Туристы оставили. А что? Пусть украшает стену и жителей штатов привлекает. Это же Капитан Америка — их новый талисман. Пусть висит, может, и выручка больше станет — у нас мало посетителей. Все же война идет. Людям сейчас не до отдыха. У Капитана Америка горделивая поза, напряженные мускулы, приклеенная улыбка… Явственное воплощение поговорки: «Слыть, а не быть». Еще один голливудский актер, готовый за гонорар изображать кого угодно, если за это он получит контракт, гримерку и толпу восторженных фанаток. — Талисман, как же… — почти плюнула на крашенные доски пола. — Флаг без древка. Толку только улыбаться и ничего не делать. Закончится война — уберут его на дальнюю полку и забудут. А для выручки я тебе монеток под порог закопаю, если хочешь прибыли. Веришь мне, Натан? — Угу, — замялся на секунду, медленно выкладывая на прилавок остальные покупки и сдачу. — Люди говорят, что ты ведьма. За глаза называют «Поуока». Дед Монгво ведь не просто так снова стал зрячим, — опять эти колючки смотрят в упор, словно я снова пришлая одиночка, а не Аста-Шикоба, девочка на побегушках у старика. — Нет во мне магии, Натан. А что прозрел, так я здесь почти ни при чем. Так и скажи остальным, — сгребла в карман сдачу, вылетая за дверь. Не хватало, чтобы он заметил выросшие от расстройства клыки. Натан оказался очень настойчивым ухажером — просто однажды поймал меня на слове и пригласил в кино, даже взял у друга чихающую дизельную колымагу, чтобы доехать до соседнего города с кинотеатром. Еще и явился в новой рубашке, с выбритым до синевы подбородком и с цветами с ближайшей клумбы — пара грязных корней неободранными щупальцами торчали из-под сжатого кулака. Старый Монгво радовался, будто это он ангажированная девица, а не я. Мать моя кошка, что они все во мне нашли? Рожа самая среднестатическая, формата "увидел и забыл", фигура тоже изяществом не блещет, от женственности только набор первичных и вторичных половых признаков, мрачный наряд я не обновляла с самого прибытия в этот Мир, разве что из-за теплой погоды пальто дома оставила, но все же… Продавец-Колючка мне потом разъяснил по пути, что я просто единственная на весь Сагамок свободная девушка, которая не приходится местным гуронам ближней или дальней родней. Свежая кровь, все дела… Очень практично. Ощущение легкой гадливости сопровождало меня всю дорогу, петляние по городку и покупку попкорна в кинотеатре, но достигло своего апогея, когда перед голливудским фильмом пустили патриотический ролик. Пленка пришла к нам из США порядком затертой, изображение часто пропускало несколько кадров — склейка на месте обрыва, а старые линзы проектора давали размытое изображение, но вот главного героя ролика можно было узнать — по черно-белому мутному экрану скакал Капитан Америка. Все то же клоунское трико с труселями поверх штанов, маска-капюшон с большой «А» на лбу вместо прицела, дурацкие крылышки над ушами, крохотный щит со звездой и отвратительная актерская игра. Я даже против воли скривилась, словно вляпалась в говно, когда здоровяк псевдогероическим шагом шел в окружении картонных декораций и других статистов. Натану на поруганное лицедейское искусство было плевать — как хрустел попкорном, так и продолжил, пока я распиналась о том, сколько раз и как именно Капитана Америку должны были убить в реальном бою. — Вот ЭТО — великий воин?! — яростно шипела на ухо невозмутимому индейцу, воруя у него попкорн. — Здесь он открылся для ножа. Бей — не хочу! Да даже я бы его несколько раз стрелой достала! Позор! — А ты умеешь стрелять из лука? — в колючих глазах Натана впервые показался живой интерес, а не расчет. — Вот уж никогда бы не подумал. А как насчет ружья? — Нет! Никогда! — резко отпрянула, привлекая ненужное внимание остальных зрителей. — У меня… аллергия на порох. Да, именно так. О! Фильм уже начался, — резко перевела тему и вдруг замерла от осознания. Капитана Америка закадровый голос называл «рыцарем США». В руках у него постоянно был щит, на котором нарисована звезда, как и на костюме. Звезда — та же пентаграмма. Рыцарь Пентаклей! О боги мерзости и тлена… «Кто тот самоубийца, что будет тревожить сердце Астрель?» — вякнул Карл и тем обозначил небезразличного человека. Только вот к фальшивому герою я чувствую отвращение, ведь он всего лишь играет, не особо скрывая свое разочарование от роли. Как и я порой изображаю милую девушку, чтобы не выбиваться из толпы. Лжецы оба… — Эй, Шикоба, — застиранное платье-камзол подергали за рукав. — Фильм уже закончился. Что с тобой? — А? — заозиралась, оглядывая пустеющий зал. Только суроволицый гурон сидит рядом без движения. — Я вдруг испытала инсайт, Натан. Ну, вроде как «озарение». Похоже, что у нас с тобой ничего не выйдет. У меня ни с кем «не выйдет» — судьба такая. Пойдем уже. Стыдно сказать, но я… сбежала. Просто бросила индейца у колымаги и припустила по темным летним улочкам, не обращая внимание на окрики. Канада — спокойная страна, поэтому я не ждала подвоха, пока мне не перегородили дорогу подпитые молодчики. Они не хотели совершить со мной что-нибудь гадкое, просто куражились перед девчонкой в старомодном глухом платье, но у меня упала планка, а внутренний зверь потребовал убить наглецов. Я почти свернула одному из них шею, когда разум ко мне все же вернулся. И я снова сбежала. Канада — край лесов. По дороге добираться в Сагамок втрое дольше, чем напрямик через лес, поэтому я припустила на городскую окраину и зарысила сквозь вековые деревья — к утру буду в нашей с Монгво хижине, дрыхнуть на топчане под лоскутным одеялом. Только вот сдерживаемый зверь все же вырвался наружу, почуяв свободу — лирим не удержать под замком. Для кошачьих глаз тьма больше не имеет значения, слух обострен, нос чует самый слабый запах… добычи. Обувь мешалась на ногах, когда я гналась за кроликом. И когда устраивала дикие пляски в честь удачной охоты. И когда я сдирала с тушки клыками шкуру. И когда пряталась с остатками крольчатины на дереве от нескольких волков. И когда устраивалась в развилке ветвей, скинув серым сторожам наполовину обглоданные кости. Хорошо-то как… Как в прежние времена. А потом я просто уснула и увидела… Париж. Глупо было не узнать ажурные сплетения Эйфелевой башни, но главным сюрпризом оказался знакомый светлый затылок над тощей шеей — Стивен Грант Роджерс сидел посреди пустой безлюдной улицы перед мольбертом. При этом он как-то странно щупал свой бицепс и рассматривал худые руки. — Ну хоть что-то хорошее! — обошла его и уселась на прихваченный с открытой веранды кафе стул. — Привет, бро. Как жизнь? Давай я теперь буду называть тебя на французский манер «мон шер»? Что рисуешь, мон шер? — Ничего, Аста. Я сам не настоящий. И не на своем месте, — занес кисть над пустым листом, но оставить мазок не решился. — Знаешь, я много раз слышал: «Увидеть Париж и умереть». Может?.. — Только попробуй! — сделала страшные глаза, тыча ему пальцем в грудь. — Такая чистая душа, как у тебя, должна задержаться среди живых. Если надо будет, то я готова сжечь для тебя сердце медведя. Я так сказала! — Ты опять за свои чародейские штучки, мисс Хомяк. Даже во сне. — Погоди-ка… — как следует огляделась по сторонам, замечая мелкие детали. — Так это твой сон, а не мой? Я тебе приснилась, а не наоборот? То-то я думаю, при чем здесь Париж, если мне всегда больше нравилась Прага? — Что? Так это правда ты?! Художник слишком разволновался и оттого проснулся, как и я. Только вот он наверняка подорвался с кровати в своей квартирке в Нью-Йорке, а я свалилась с дерева. Волки уже ушли, к счастью. К несчастью, у дерева были выступающие из земли узловатые корни, о которые я больно приложилась боком, в полете порвав истрепанное платье о сучки. Твою мать… Вот как теперь перед дедушкой Монгво оправдываться? Он ведь там сидит, волнуется, ждет меня из поездки в кино, а я тут… Стоп. Заигралась ты, Аста, в слишком нормальную жизнь. Курю тайком, не гуляю по лесам, почти разучилась драться, больше не пытаюсь колдовать как Перворожденные дети Эру, не научилась ничему новому. Только по дому шуршу, словно я не Астрель, а действительно сбежавшая от свекра девчонка, не пойми для чего украдкой сжигающая травы. Даже на охоту не хожу, чтобы не выбиваться из образа. Я, как и сказал про себя Стивен, ненастоящая и не на своем месте. И так же, как и у него, моя миссия сейчас подобна пустому листу — работа даже не начата. Болото… — А вот хрен! Посветила факами на все стороны света, яростно плюнула на лесной мох и зашагала в сторону Сагамока — глупо уходить, не попрощавшись. На душе от принятого решения стало так легко, что к верхушкам деревьев поднимались звуки хулиганских песен, а ноги сами сворачивали на полянки, чтобы устроить на них дикие пляски под лунным светом. Я на правильном пути — на кончиках пальцев еле-еле проступало сияние, видимое воплощение моей возвращающейся магии.

***

Я слегка заплутала. Почти специально, конечно же. Просто лирим не дал пройти мимо пары звериных тропок, по которым я бросилась на поиски добычи. За целый день охоты в растрепанные волосы забился сор, одежда окончательно превратилась в лохмотья, окропленные кровью косули и неосторожного фазана. Пришлось задержаться еще на полдня, чтобы устроить постирушку у ручья, но все было тщетно — ближе к резервации я наткнулась на нескольких кроликов. Так что к старому Монгво я явилась спустя ровно двое суток после отъезда. В самом диком виде, волоча за длинные уши добычу. У сидящего на веранде деда чуть самокрутка из рта не вывалилась, когда я грохнула кроликов на стол, отобрала цигарку и сделала глубокую затяжку. — Я ухожу. Надоело притворяться почти хорошей девочкой, — нагло выпустила дым из ноздрей. Очень знакомый аромат. Сама ведь смешивала. — Дедушка Монгво, что это? — Твой табак, — старый индеец зашуршал газетным кульком, сворачивая еще одну самокрутку. — Да, я подворовываю у тебя. А ты думала, что я не догадаюсь о курении? — Ах ты старый хрыч… — Прям как моя благоверная говоришь. Пусть ей славно живется в краю вечной охоты, — запалил цигарку из ворованного табака и пустил дымное колечко. — Оставайся, Шикоба. Мы, в отличие от бледнолицых, никогда не попросим тебя притворяться «хорошей девочкой» — для гуронов важен дух человека, а не соблюдение глупых «приличий». Наносное это, Перышко мое. Старый Монгво стащил со стола кроликов и тут же стал обдирать их от шкуры, приговаривая, что такую полезную помощницу грех отпускать в большой и страшный мир. Тяга к смене мест окончательно растаяла, когда он унес тушки в дом и вернулся с двумя бутылками пива — на крылечке распивают пенное именно друзья, а не просто знакомые. Такая вот традиция оседлых индейцев заповедника-резервации Сагамок. Пожалуй, все же задержусь здесь. Тем более дед сказал, что Натан не держит на меня зла. К Колючке я попала спустя пару дней, когда мука в доме закончилась. Невозмутимый индеец как обычно стоял за прилавком, будто это не я сбежала от него лесами. Разве что пожал плечами, пока я мямлила о нежелании заводить отношения хоть с кем-нибудь. «Дело не в тебе, дело во мне»… — Без обид, — прервал меня Натан, вытаскивая из-под прилавка большой продолговатый сверток. — Это осталось еще с тех пор, как мы перед туристами дикарей изображали. Вместо платы первая крупная добыча моя. Чистый бизнес. Скрепим сделку дружеским поцелуем? — усмехнулся, указывая пальцем на свою щеку. — Сначала плакат со звездно-полосатым сними, — кивнула на фальшивого Рыцаря Пентаклей, потихоньку забирая с прилавка покупки и сверток. Так у меня появился лук. Правда, Колючке пришлось долго ждать своей доли — стрелять я почти разучилась. Это всегда случается, если каким-то навыком долго не пользуешься. Несколько стрел я бездарно посеяла в лесу вместе с наконечниками, так что Монгво крякнул… а потом впервые за много лет разжег в кузнечном горне огонь, чтобы выковать новые. Соседи увидели дым над кузней, включили логику, и пришли к старому мастеру с заказами — дешевле починить сломанное, а не покупать новое. И раз к нам зачастили гости, то и настороженных взглядов я получаю больше. Даже пару раз услышала, что меня за спиной и правда называют Поуокой. Ведьмой. А магии все равно нет — спит, зараза. Жаль, ведь я так хотела еще раз увидеть Художника. Хотя бы во сне, всего на пару минут. Ну или на пару часов.

***

Во многих культурах кузнецы всегда были близки к колдунам, так что мы со Старым Филином — два сапога пара. Пара сапог, которые… кхем… бьются друг о друга носами и пятками — Монгво постоянно надо мной подтрунивает. — Шикоба, перышко мое, куда это ты собралась? — поймал меня, когда я остановилась у кузни. — На охоту, — поправила ремни колчана. — Егерь видел в нескольких милях отсюда диких индюшек. — Возьми хлеба — будешь дорогу за собой крошками посыпать. А то потеряешься еще, как Гензель и Гретель. Старый сказочный пердун. Поднимаю с земли старый ржавый гвоздь, дышу на него, словно на озябшую птаху, и с помощью камня забиваю его в верхнюю перемычку двери в кузню. — Видишь? Это будет как маяк. Будем считать, что я за него зацепилась. Пока торчит — вернусь. — А говорила, что не ведьма, — усмехается в ответ, пока я с ворчанием скрываюсь в лесу, и кричит вслед. — И хватит у медведей добычу отнимать! Это он к тому, что тушки животных иногда оказываются не застреленными, а загрызенными — лирим ни к чему лук и стрелы для охоты. Надо только отойти подальше от деревни, спрятать ненужную обувь в вещмешок за спиной и выпустить зверя на волю. Полностью, а не только уши и клыки. Кости босых человеческих ступней вытягиваются, пятка уползает наверх, на пальцах рук и ног вырастают втягивающиеся когти, кожа покрывается коричневой шерстью, копчик трансформируется в длинный мохнатый хвост и болит, прижатый одеждой, если я не успеваю немного спустить штаны вниз. Лицо тоже меняется в звериную сторону, а нос так вообще становится чуткой кошачьей сопаткой. Один глубокий вдох — и я знаю, кто здесь проскакал и куда. Теперь можно бежать на запах, стараясь оббегать пластичную грязь — свои следы лучше не оставлять, иначе на меня могут открыть охоту. К добыче я подбираюсь по веткам, тихо переступаю лапами по корявым сучьям, а следом — один длинный прыжок. Максимально выставленные когти протыкают шкуру кролика, быстрый удар ломает ему шею, чтобы не мучился больше положенного. Отнятым у нью-йоркского бугая ножом сдираю шкуру, потрошу тушку — обед почти готов. Осталось только щедро посолить и поперчить теплое сырое мясо, не забывая иногда макать куски в прихваченный из дома кетчуп. М-м-м… Очень вкусно, я даже замурчала от удовольствия. Не ожидала от себя, если честно. Потом, после сытой дремы, начнется настоящая охота до самой темноты, а когда на лес опустится ночь новолуния — разожгу костер от кремня и кресала, спою несколько песен и брошу в огонь высушенные травы, которые мгновенно превратятся в невесомый прах в знак принятой жертвы. Клевер и вербена, связанные стеблем крапивы. Для удачи, защиты и исцеления. Для того, чтобы мой бро дожил до нашей новой встречи. — Стивену Гранту Роджерсу, — звездное небо мерцает над головой, как в ноябрьскую ночь на берегу океана. — Дождись меня. Я загадала простому парню из Бруклина хорошую Судьбу. Она ему понравится.

***

Двадцать первого июня сорок третьего года весь Сагамок с заехавшими туристами празднует летнее солнцестояние. На выбранной поляне жарко горят костры, высвечивая лица людей, сидящих на бревнах. Несколько гуронов даже обрядились в национальные одежды и скачут в диком танце, вскидывая руки с томагавками. Вместо вождя Натан, ведь у него подходящая внешность, в отличие от пухленького жизнерадостного главы селения — маскарад для туристов. Остальные тоже надели хотя бы фенечку, а я для смеха воткнула в волосы два пера, как ушки у зайца. Старый хрыч дымил рядом папиросой и предупреждал всех, что зайкой я только притворяюсь, а так — злая бабайка и Поуока. Р-р-р… Меня угостили жареным мясом и пивом на халяву, поэтому грех было не упиться. — Я вас всех люблю, добрые милые люди, — от души приложилась к хмельной кружке. — Иди сюда, Натан-Колючка, я тебе обнимашки устрою, если наконец снимешь тот плакат с картонным героем. — А ты меня не проклянешь? — А ты плакатик сначала сними — потом узнаешь. Чьи-то руки протянули мне венок из зверобоя. Хм, вот ведь хитрецы! Зверобой в такую ночь хуже огня для нечисти и злых духов. Вот и покажу, кто я. Со смехом и криком: «Налейте еще пива!» - надела венок гордо, как корону. Правда, торжественный вид портили два торчащих пера, но их у меня быстро выдернули и не отдавали даже под угрозой проклятий. Совсем страх потеряли. С этой ночи я вижу искренние улыбки, Поуока стала вторым именем после Шикобы, а на притолоках дверей домов, из которых мужчины уходили на войну добровольцами, стали появляться старые торчащие гвозди. Явно дедушка Монгво про мой «маяк» всем растрепал — он любит почесать языком.

***

Промозглая канадская осень очень не нравится лирим — шерсть становится сырой. К тому же отпечатки лап выходят слишком четкими, так что теперь для настоящей охоты приходится заходить очень далеко и бегать на территории пум — наши следы похожи. Только вот добычу запаришься через буреломы и ручьи нести. Сколько-то центов за добытое мне перепадет, ведь в Сагамоке преобладает натуральный обмен «ты — мне, я —тебе», но долго это не продлится — охотничий закон хотят ужесточить, а старый егерь, закрывающий глаза на торговлю дичью, скоро уходит в отставку. Еще и деньги от проданных самородков иссякают, ведь гардероб пришлось обновить. Если бы умела шить одежду, то обошлось бы дешевле, но мой потолок — кое-как заштопать прореху. Телевизоров в Сагамоке нет, поэтому все книги с газетами зачитаны до дыр. Я их скоро по памяти рассказывать начну. Даже время нечем убить, пока дождь поливает землю, а дедушка чистит от ржавчины кузнечный инструмент. — Скучно… — Шикоба, здесь деревня, — подносит клещи под свет керосинки. — Здесь нет карнавалов и почти ничего не происходит. Едва перестали обсуждать, как наш сосед выбежал на улицу голышом, одетый только в алкогольный угар. А ведь это было еще весной, — старый мастер, как всегда, прав. — Дед Монгво, а научи меня ковать! — делаю глазки котика из Шрека. Главное, чтобы не буквально. — Не женское это дело — у наковальни стоять, — бурчит под нос. — Вот найдется какой храбрец, придет к тебе свататься, а у тебя все руки в мозолях и ожогах. Кто тебя такую замуж возьмет? — А если я не хочу больше замуж? А что? Прокормить себя я сумею, защититься и сама смогу, — "руки в боки" всегда были моей любимой позой. — А если научишь ремеслу, то и денег смогу заработать. Мои ведь почти закончились. Ну пожалуйста, дедушка… — еще один умоляющий взгляд. — Ладно, уговорила. Только чур не жаловаться, — ох уж эти притворно-суровые брови. — Знаешь, что уголь в горне можно по-разному сгребать? — Э-э-э… Нет. Так старый индеец начал учить меня кузнечному делу. Как правильно раскалить заготовку, какой молот взять, в чем закаливать. Дрючил меня, словно я нелюбимый подмастерье — надеялся, что я сама отступлю, вот только он не знал, что исполняет мою давнюю мечту. Простой старый индеец-гурон в богами забытом месте. А гномы в этом отказали, мелкие засранцы. Прав был Глорфиндел, наугрим — жадный до сокровищ и знаний народ, но я еще с них стребую свое, когда смогу связаться с Карлом и попасть в мой милый дом на границе Миров. Не научат, так поправят. Они мне ОЧЕНЬ должны. А пока мне некогда скучать.

***

Одиннадцатого мая сорок пятого года, на новую луну, я снова разжигаю в лесу костер кремнем и кресалом. Только такой огонь подойдет — спички и бензиновые зажигалки не в счет. Нет в них души для светлого колдовства. Подкладываю валежник в пламя, вспоминая глаза цвета безмятежного неба, подворотню и песок у края Атлантического океана. И почему-то покрасневшие уши, когда прощалась на вокзале. Держись, бро, — немного осталось, и я верну себе магию. Будешь жить долго, любить женщин, растить детей и деревья. Рисовать все на свете, мой милый Художник. Я скую тебе самый могучий оберег. Запрячу в него свою улыбку и силу, чтобы хранил тебя, как дракон, о котором мы говорили на берегу. Стивен Грант Роджерс, мой бро. Ты станешь старым пердуном в окружении внучат и узнаешь, что так будут называть себя рэперы и гопники, но пусть это будет для тебя сказкой о нашей ночной стоянке. Жаркий огонь яростно лижет бревна, фонарями отражаясь в глазах, греет шерстяные уши и подобранный хвост. Я колдую старым человеческим способом для тебя, мой милый друг с сияющей душой, чей дух крепок и прозрачен, как горный хрусталь. Летит в костер засохший букет из клевера и вербены, завязанный на крепкий узел стеблем крапивы. Как и прежде, для удачи, защиты и исцеления. Как и много раз до этого… Только вот мой усохший букет больше не исчезает за мгновение в огне, а просто горит, как обычное сено. Словно мою просьбу на этот раз не услышали… Что же это я? Может просто перепутала травы и взяла не то, что нужно? Надо бежать домой! Под навесом кузни сохнут еще пучки трав, собранные на весь будущий год. Про оставленные у костра ботинки даже не вспоминаю — бегу. Кошачьи лапы с когтями и высокой пяткой несут меня к дому деда Монгво быстрее, чем человеческие. В кузне горн давно потушен, но так даже лучше. Может, кремень и кресало уже не подходят? Хватаю трут и палочку — буду разжигать и раздувать огонь, как первые люди. Кошкам трудно дуть в одном направлении, но мне все равно. Новый огонь ждет подношений и просьб. С трудом связываю когтистыми пальцами клевер, вербену и крапиву в одно целое. И снова не исчезает. Только медленно занимается пламя на не до конца просохших листьях, отчего страшная догадка холодом сковывает горло. Нет… Сваливаю все травы в одну кучу и просто закидываю в кузнечный горн. Но ничего не происходит. Продолжает тлеть сырая трава, заволакивая все пространство дымом — просьбы о здоровье не услышаны. Как письмо, которое возвращается с пометкой «адресат выбыл». Как больно… Как горько… Нет больше моего художника, что тогда на пляже похлопывал себя по карманам, безуспешно пытаясь найти блокнот и карандаш. Он никогда не постареет, окруженный внуками. Не будет больше краснеть и смущаться. И говорить «мисс». И напропалую пьянеть от греческого вина, а чудесные глаза, что цветом как безмятежное небо, сожрут могильные черви. Твое сердце больше не бьется, мон шер. Потому и бессильна моя дурная ворожба. Боги, превратите меня в камень… Еще одна могила за моей спиной. Еще одна прекрасная душа, которую я не успела задержать в мире живых. Со всей силы прижимаю руки к лицу и вою. Когти впиваются в лоб и щеки. Я даже не слышу, как дедушка Монгво заходит в кузню и обнимает меня за плечи. — Ну что ты, Этиро… Что случилось? — и гладит меня по ушастой голове. — Он умер… Он меня не дождался. Мой друг… — сильнее вдавливаюсь лбом в колени. — Это… случается. Со всеми. И со мной тоже случалось. Много раз, — обнимает меня за плечи. — Плачь, Этиро. Не держи скорбь в себе — послушай старого индейца-гурона. Я тоже много кого так провожал в край последней охоты. Я знаю, дедушка Монгво. Я зову тебя дедом, а сама старше тебя. Но сердце у меня не каменное. Раз за разом я обдираю с него корку, обнажая чистое девственное нутро. Чтобы смотреть на мир как ребенок. Чтобы не ожесточаться. Чтобы радоваться и любить. И чтобы страдать и печалиться — куда уж без обратной стороны медали. Монгво берет меня на руки и относит в дом. И откуда в нем столько силы? Укладывает меня на старую лежанку из бревен и досок со старым сенным тюфяком. Укрывает лоскутным одеялом с индейским узором и начинает петь. Я до сих пор не знаю языка гуронов. Все-таки я пришлая. Незнакомые слова сплетаются в мелодию гор и лесов, а морщинистые руки гладят по голове, задевая мохнатые уши. Неважно, все неважно. «Этиро», что за новое слово? Я его не знаю. И засыпаю под эти мысли. Шестого мая Стивен Грант Роджерс затопил бомбардировщик с опасным грузом в Атлантическом океане. Вместе с собой.

***

Утром я смотрю на грязные ноги, что торчат из-под одеяла, и понимаю, что моя легенда про умершего мужа и свекра-извращенца окончательно рассыпалась прахом. На кухне гремит сковородкой дед Монгво, свидетель моего разоблачения. — Что значит «Этиро», дедушка? — на мгновение он замирает. — А то и значит. Дикая кошка, — делает вид, что он тут совсем-совсем ни при чем. — Для пумы ты мелковата, поэтому не Кугуар. — Как давно ты узнал? Мнется, растирает между пальцев невидимую грязь. — О-хо-хо… — нерешительно пожевал губу, перед тем как все же сказать правду. — Когда только слепота начала уходить. Я, может, и плохо видел, но силуэт различить смог. Трудно принять торчащие уши и хвост за игру теней. Ждал смерти — думал, что дух горного льва пришел за мной. А ты пекла мне хлеб, вечерами травила байки и отгоняла Костлявую. Даже не ушла, как собиралась. Я уже долго задаю себе вопрос: почему осталась? — Потому что ты хороший человек, дедушка. Настолько хороший, что я захотела стать членом твоей стаи. Веришь мне? Если не против, чтобы я задержалась здесь — возьми за руку, мастер-кузнец Монгво из заповедника Сагамок. Он вздрогнул лишь единожды, когда звериная шерсть сменила человеческую кожу, а коротко обстриженные ногти стали острыми когтями и коснулись морщинистого смуглого запястья. Наши руки сплетены, будто кто-то из нас собирался упасть со скалы, а другой его подхватил. Крепче, чем простое рукопожатие. Значимей, чем объятия. — Я не брошу тебя, старик Монгво. Когда ты упадешь — я тебя подхвачу. Когда ты загрустишь — я развею твою печаль. Я не дам тебе утонуть в болезни. Твой ум будет тверд до самого конца, а душа ясна. Когда наступит твой смертный час я, Астрель, закрою тебе глаза и провожу в последний путь, в новый мир для твоей души. Обещаю. Магия заключенного Договора уколами электрических искр пробегает от наших сомкнутых рук до хребта. Сила вернулась ко мне лишь на секунду, но я все равно сделаю то, что должна. К сроку жизни моего старого хрыча не прибавить лет. Все, что я могу — сохранить его разум и здоровье в целости, пока не настанет его время идти за Грань. Я больше не зажгу костер для Стивена Гранта Роджерса. Теперь для него проливается на землю первый глоток вина — подношение тем, кто ушел вперед, оставив след в моем сердце. Целая толпа славных душ, одна я плетусь в мире живых, опутанная памятью о мертвецах.

***

Я говорила, что дедушка Монгво — старый пиздюк? Так вот, повторяю — он старый болтливый пиздюк. У меня теперь появилось третье имя в заповеднике Сагамок. Этиро — так меня теперь называют. Дикая кошка, мать его. Война закончилась. Старые знакомые возвращаются домой и выдергивают из притолоки ржавые гвозди, на которые когда-то сами дышали на пороге, вбивая железо камнем в податливое дерево — знак обещания вернуться домой. Все они вернулись. И зовут на охоту вместо гончей. Обещают поделиться мышами, ебнутые гуроны со всеми их ирокезами и томагавками, твари патлатые. — Я лирим! Страшный хищник! За мою голову предлагали такую награду… — распалялась я перед улыбающимися индейцами. Чей-то палец вежливо постучал по плечу. — Что? Жаренные сосиски? С пивом? Конечно буду. И побольше — хищник притомился и проголодался. Натан, вот что лыбишься? — Поцелуешь меня, Этиро? Плакат снимать не буду. И котиков не боюсь. — Р-р-р… Беги, Натан-Колючка, — уши заострились, покрылись шерстью, выползли на макушку и тут же плотно прижались к голове. — Беги, иначе тебе пиздец! Спустя год со стороны США к нам идет эпидемия кори. Это болезнь, что собирает свою дань среди детей. Я не могу дать каждому из них обещание, что вылечу. Просто не справлюсь. Поэтому вспоминаю все, чему научилась в других Мирах. Пешком оправляюсь на берег озера Гурон и собираю круглую гальку, шлепая босыми ногами по стылой мартовской воде. Так надо. Чем больше лишений я преодолею — тем больше отдача. Время собирать камни. Уже дома краду без спроса у старого хрыча напильник и иду в тишине леса выводить металлом на камне руну Альгиз, что формой как раскинутые ветви дерева. Она означает активность, значимость, возможность выбирать, опеку. Защиту, заботу, зеркало от болезней. Так я защищу всех тех, кто стал мне дорог, раскидывая вокруг селения камни. В тот год никто в Сагамок не умер от кори, а я все же придумала себе личное клеймо на выкованные изделия. Как личный знак я взяла себе символическое изображение злого хомяка. С памятью о тебе, Художник из Бруклина, для которого я больше не разжигаю огонь от кремня и кресала. Только лью вино и жалею о упущенных возможностях с неисполненными шутками. Надо было забирать тебя с собой в Сагамок, бро.

***

У меня все лучше получается работать с металлом. Ножи под маркой «Злой Хомяк» закупают в несколько ближайших городов, а парочка даже отправилась в США. Я известна, да. Только никто не знает, что Злой Хомяк — это именно я. Никто не готов видеть девушку, озаренную пламенем горна, в кожаном фартуке и с молотом в руках. Дед Монгво, старый филин, выполнил свое обещание — я теперь мастер. Доебусь до гномов — буду Мастер. Именно так, с большой буквы. А пока я экспериментирую с просыпающейся магией. Дышу на раскаленное железо, пою для огня, добавляю свою кровь между пластинами металла для дамасской стали, сжигаю в горне травы. Дед Монгво говорит, что во время работы от меня дует разноцветный ветер. И я вспоминаю славный город Ехо и сэра Макса. Как там как-то раз объявился мастер Ветров и Закатов, что выгнал на небо двенадцать солнц и выпустил гулять по улочкам цветные ветра. Когда-нибудь я снова пройдусь по мостовым из разноцветных камней и увижу танцующие радуги острова Муримах. А пока я здесь.

***

Одиннадцатого мая шестьдесят четвертого года умирает старый дед Монгво. Как в насмешку. Ровно в тот день, когда я узнала, что Стивен Гранд Роджерс умер. Все эти годы я отдавала первый глоток алкоголя земле, в знак почтения и памяти. Видят боги, я не так хотела вспоминать тебя. А теперь придется вспоминать вас двоих. Мой бро и старый хрыч. Я нашла его утром уже холодным. На губах застыла улыбка, как будто он встретился со старыми друзьями, но… может, так оно и было. Вложила в руку краюху хлеба на дальнюю дорогу и закрыла глаза, проведя ладонью по векам. Спи, мой старый друг, болтливый престарелый пиздюк, Мастер, индеец-гурон, мой дедушка Монгво. Ты прошел свой путь достойно, до самого конца — я сдержала свое обещание. Я вижу, как твоя неупокоенная душа, сплетенная воедино с духом, мечется по комнате вокруг меня и не может уйти на перерождение. Не стоит беспокоиться. Неприкаянные души не могут касаться обычных смертных, но со мной не все так просто. Исполнитель воли Мира — редкая профессия, такими не разбрасываются, увы, хоть даже выходные не положены. Поэтому я кладу свои живые руки на твое призрачное лицо и оставляю на лбу прощальный поцелуй. Лети, Монгво! Твое тело умерло и станет землей, твоя душа отринет память и возродится вновь с первым вздохом младенца, а упертый дух с ворчанием вольется в Душу Мира, становясь частью целого. И пока этот Мир держит меня — я буду чувствовать тебя дыханием ветра или ударом спикировавшей в лицо птицы, как в самом начале нашей истории. Когда мы еще не знали друг друга. И если вдруг на меня снова попробует насрать голубь, то знай, Монгво, — я буду материть на Черном наречии именно тебя, а не надоевшее мироздание. Слышишь, Филин, держи своих птах у себя под клювом! На кладбище я бросаю на гроб три горсти земли. На покой. На удачный путь. На возрождение. Жители Сагамока уже давно не удивляются, что я ни на миг не постарела. Я просто Этиро, дикая кошка-кузнец. Я пою песни, и цветной ветер отгоняет в сторону печали. Шаг за порог кладбища — и меня сдавило окружающим воздухом, перед глазами промелькнул весь путь до пустого дома, а я уже на пороге. Как раз там, где мы с дедом часто распивали бутылочку пенного после работы в кузне. Столько лет попыток, и все же смогла пройти Темным Путем. Мгновенное колдовское перемещение из точки А в точку В. Я выполнила все свои обещания. Остается только собрать вещи. Новая торба висит на плече. Трофейный нож нью-йоркского здоровяка покоится в новых ножнах — старые износились. Платье уже не нужно — мир изменился. Голову больше не надо закрывать платком или шляпкой — мода изменилась, да и я давно себя контролирую. Выдергиваю ржавый гвоздь из поперечной перекладины над дверью кузни старого Монгво. Я сюда не вернусь. Пора пошляться по миру. Или заснуть на несколько лет. Или ввязаться в драку, вспоминая боевые приемы. И все это для того, чтобы весной далекого две тысячи двенадцатого года встретить старого знакомого. И освоить несколько непечатных выражений. Новеньких. Ни разу не применяемых.