under water

Если делаешь больно – делай до конца. Сжимай, дави, рви. Разрывай нутро и потроши внутренности, чтоб наверняка. Сначала заболит ослепительной яркой вспышкой, резкой, а потом совсем перестанет. Если делаешь больно – делай. Не страшно, если это будешь ты. Только, пожалуйста, не говори ничего о своей любви не ко мне. Набери в рот воды (и захлебнись ею), и молчи-молчи-заткнись. Только кости мои пусть хрустят под твоими крепкими пальцами, и этот хруст – будет единственным сопровождающим нас звуком. Минхен сжимает челюсти, сжимает кулаки, тупит в чашку с несладким американо. Донхек пьет свой гречишный чай, ковыряет уже наполовину съеденное пирожное ложечкой. (и ковыряется в сердце Минхена) – Йери, – говорит Донхек. Голос немного срывается на гласной. – Ее зовут Йери – девушку, в которую я влюблен. Она приходит за кофе по утрам в кофейню, заказывает латте, но никогда не берет сахар. И от угощений всегда отказывается. У нее бежевый льняной шоппер, и свой термос для кофе – наверное, она озабочена состоянием экологии в мире. У нее мягкие светлые волосы, и самая красивая улыбка. Я всегда рисую в ее стакане молоком, даже несмотря на то, что приходится закручивать крышку. Интересно, она хоть когда-то замечала это? Меня замечала когда-то? Минхен сжимает челюсти, чтоб не проронить случайно ни слова, нарочито громко сербает из чашки, зная, как сильно это бесит Донхека. Смотрит не на него, а чуть в сторону, поверх плеча в коричневом мягком кардигане. И давится – не кофе, нет – собственной любовью. Измученной, выстраданной, ненужной. Лучше бы Донхек его отпинал. Ногами в тяжелых ботинках саданул бы раз сто ощутимо по тонкой фигуре: до синих гематом, до сломанных ребер и отбитых органов, чтоб после еще две недели отхаркиволось кровью. Минхен не станет сопротивляться и даже ляжет на пол ему под ноги – для большего удобства. Пусть Донхек замахивается рукой для пощечины, а Минхен смиренно подставляет ему под удар другую – для симметрии. Но Донхек улыбается самой нежной из арсенала улыбок. Говорит: – Я хочу завтра позвать ее на свидание. Если делаешь больно – лучше возьми со стола нож и воткни в районе солнечного сплетения. Только заткнись, пожалуйста. – Йери?, – подает, наконец, Минхен голос, – невысокая блондинка из нашей параллели? Донхек кивает. Минхен кривит тонкие губы ухмылкой, немного медлит, вспоминая, как недавно, на вписке, накуренный и пьяный, поймал ее за локоть, когда она крутилась около него очень однозначно и близко. И была ванна, стиралка, и ее стоны, отражавшиеся от кафельных стен, которые он тщетно пытался заглушить, прижимая к ее рту ладонь, пока она цеплялась за его плечи и терлась вся, словно течная кошка, глубже насаживалась на его член и просила ни за что не останавливаться. Минхен говорит: – Трахал ее около недели назад. Ничего особенного, но под градусом сойдет. И тогда Донхек, наконец, затыкается.