Не такие уж и фантастические твари

Молчание — золото. Чимин каждый раз готов поднимать стопку высокоградусного за это высказывание, потому что он живет по этому простому правилу уже не первый год, предпочитая своему чуть высокому голосу запутанный язык жестов, который знают от силы лишь пара человек на весь универ. Так удобно: на парах он не отвечает, лишь усердно ведет конспекты; глупыми вопросами его не донимают, да и вообще — его просто не трогают, считая, что от немых никакого прока. Тем более от немой сирены. Поэтому Пак уже давно облюбовал задний ряд аудитории, восседая там в гордом одиночестве, не обремененный ненужными разговорами и чужим вниманием. Ему с лихвой хватило чужого внимания на первом курсе, когда приходилось вместо обычного приветствия и одного факта о себе поспешно царапать на неаккуратно вырванном листе: «Меня зовут Пак Чимин. Мне восемнадцать лет. Я сирена. И я немой». Тогда он ловил на себе множество удивленных и иногда даже отвращеных взглядов. Пару раз он даже слышал, как его называли бракованным. Его однокурсники до омерзения тупые. Он ведь немой, а не глухой. Единственный, кого Чимин не считает тупым или хотя бы немного раздражающим — это Мин Юнги. Единственный оборотень в их группе. Обычно оборотни предпочитают посвящать свою жизнь тяжелому спорту, зачастую выплескивая свою агрессию на ринге или таская гантели. А этот сидит в первых рядах на истории музыки и всегда все тесты пишет на высший балл. Чимин на него, честно говоря, с неприкрытым воздыханием смотрит, едва ли взгляд от темной макушки отрывая. Юнги сам по себе внимание к себе притягивает как магнит: вечно в темной одежде с длинным рукавом и безразличным взглядом. Да и с вампиром ещё, говорят, вошкается, что для оборотня вообще дикость и нарушение всех существующих табу. И кто такой Чимин, чтобы не запасть на бледную кожу, глубокий взгляд и удивительную улыбку, от которой даже краешки дёсен видны? Последнее он, кстати, увидел совершенно случайно, просто вовремя проходил мимо, опаздывая на пару. Очередной тяжелый вздох и нескончаемые мечты о том, что когда-нибудь его симпатия окажется взаимной. И пусть Юнги скорее всего даже и не знает о его существовании, мечтать ведь никто не запрещает. Иногда Чимину кажется, что его взбалмошный сосед по комнате говорит дело, когда закатывает глаза на очередной восторженный рассказ об оборотне и говорит: «Ты ведь двумя словами можешь заставить его полюбить себя.» И Тэхен без сомнения прав. Но Чимину хочется, чтобы было п о — н а с т о я щ е м у. Чтобы цветы, разговоры, ухаживание и неловкие поцелуи, а не овощ на привязи. А выходят только тихие вздохи, томные взгляды и иногда влажные сны. О последнем Чимин особенно вспоминать не любит, потому что Тэхен до сих пор не упускает возможности припомнить ему тихий скулеж в подушку посреди ночи. И с наступившим третьим курсом ничего не меняется: все тот же задний ряд, монотонный голос преподавателя, тихий шепот одногруппников и взгляды, брошенные украдкой в сторону единственного оборотня. Но сегодня привычный распорядок пары меняется, когда преподаватель произносит: — Сегодня мы разделимся на группы, — его слова прерываются коллективным недовольством и возгласами о том, что они уже не перваки и сами справятся, — Тишина! Я хочу посмотреть на то, как представители разных видов смогут проявить свои коллективные качества. Поэтому я уже определил вас в группы по четыре персоны. От услышанного Чимин даже сам не заметил, как начал покусывать карандаш, оставляя на мягкой древесине следы от зубов. Они ни разу не работали в командах, потому что в их группе в основном преобладают феи и сирены, которые словно пчелы на мед тянутся к музыке. Поэтому и собирать группу из представителей разных видов было не принято: феи терпеть не могли эльфов, русалки не любили сирен, а джинны вообще предпочитали отсиживаться ото всех подальше. Чимину уже совсем не важно, какой хаос может принести эта затея, когда пожилой преподаватель, с плохо закрашенной проседью, принадлежность которого уже даже не определить на первый взгляд, оглашает четвертую группу, где оказываются две сирены и две русалки. Чимину страшнее оказаться в группе с объектом своих воздыханий. Может он лучше как-нибудь один, сам, пожалуйста? — Шестая группа, — сердце Чимина замирает в осознании неизбежной участи, потому что нераспределенных осталось всего трое, включая его и Юнги, — Кан Сохен, Мин Юнги, Пак Чимин. Клок бумаги вырывается прямо из конспекта, и Чимин судорожно царапает на ней пояснение того, почему он будет лучше работать один, но все идет насмарку, когда преподаватель произносит, заметив его подозрительную активность: — Нет, Чимин, ты не сможешь работать один или поменять группу. Последнее касается всех! Жду ваши работы у себя на электронной почте в следующую пятницу до пяти вечера. Тему работы я сообщу вам в электронном виде сегодня вечером, потрудитесь хоть раз заглянуть на свой профиль на сайте университета. С этими словами преподаватель Чхве с легкостью, не подобающей пожилому человеку, уходит из аудитории, оставляя своих студентов, все еще не до конца осознавших всю проблему группировки, без формального прощания. Сохен Чимину не нравится: не из-за глупых слухов о том, что ее прабабка отдала свой голос в обмен на пару ног, поэтому теперь все представители семейства Кан могут преображать свой хвост в ноги, а за то, что любовь и тягу к безоговорочному лидерству у нее не вырвать даже перевертышам в полнолуние, несмотря на то, что она в группе далеко не самая умная. И когда хрупкая и низкорослая девица словно из ниоткуда возникает у его парты, Чимин чуть дергается от ее появления, а на ее лице улыбка расцветает, да такая лживая и наигранная, что это больше похоже на лицевые судороги. — Я рада, что мы оказались в одной группе, — лжет и даже не краснеет, — Мы могли бы собраться сегодня вечером в библиотеке и обсудить, кто что будет делать. Ну, обсуждать будем мы, я и Юнги, — глупо хихикает Сохен, обращаясь к только что подошедшему оборотню, — Но это так, мелочи. Чимина коротит. Коротит так сильно, что он напрочь забывает, что пялиться на людей — некрасиво. Но что он может поделать, когда Юнги т а к о й: в черной водолазке с воротом, поверх которой небрежно накинута кожанка, а в дырках черных джинс виднеются его острые коленки. — У меня сегодня до семи пары, я пас, — голос его слегка хриплый, и у Чимина мелькает шальная мысль о том, как он звучит с утра, — Я напишу, когда получим тему. И с этими словами Юнги покидает аудиторию, оставляя растерянную Сохен с ее брошенным вникуда: «Но у меня нет твоего номера». Чимину хочется гаденько захихикать, глядя на ее растерянное лицо, и он непременно так сделал бы, если бы только мог. Но единственное, что он может себе позволить — это собрать свои вещи и, не одарив Сохен даже вежливой полуулыбкой, выйти из уже почти пустой аудитории, что он собственно и делает, прямой наводкой отправляясь в кафетерий. Но если день пошел по причинному месту с самого утра, то так он и закончится (для некоторых это правило применимо с самого начала жизненного пути). Со дна рюкзака, развернутого во всю ширь, которую только позволяет потрепанная молния, на Чимина смотрят лишь старые давно забытые фантики да потрепанные листы с тестами, но никак не старый, хоть от того и не менее надежный темно-синий кошелек. Чимин даже не уверен, потерял он его, в очередной раз не закрыв рюкзак до конца, или утром забыл забрать его с рабочего стола. В любом случае, про сытный обед (он же, возможно, и ужин) стоит забыть. Чимин глядит по сторонам в поисках выкрашенной в ярко-красный шевелюры Тэхена в надежде одолжить у него денег или, в худшем случае, выпросить у него поделиться своим обедом, который состоит лишь из каких-нибудь ягод и свежих салатов (чертовы феи ничего кроме «даров природы» толком не едят). Но Тэхена нигде не видно, точно так же, как и хотя бы одного одногруппника, с которым взаимоотношения держатся на уровне «он читает мои записки». Покинуть кафетерий приходится с пустым желудком и безнадежно испорченным настроением. Чимин прекрасно помнит, когда в последний раз использовал свою силу. До своих шестнадцати Пак никогда не чурался собственных возможностей и частенько получал то, чего ему хотелось. Подобное поведение присуще всем сиренам: маленькие представители данного вида и вовсе пользуются своими силами в любое удобное время, будь то выпросить игрушку у родителей или сказать кому-то исчезнуть, лишь из-за того, что их капризы не удовлетворили. Но Чимин и правда бракованный, только не в голосе дело, а в страхе. В сознательном возрасте все сирены учатся контролировать свои силы и следят за своими словами, но самоконтроль у Чимина, кажется, вовсе отсутствует. Поэтому с шестнадцати лет, — после одного случая, о котором он отважился рассказать лишь Тэхену, — он разговаривает лишь во время крайней необходимости, а про использование сил он и не думает. Но временами так сильно хочется поддаться соблазну и снова почувствовать силу собственного слова. И сейчас, когда он блуждает по пустым, витиеватым коридорам университета, этого хочется как никогда прежде. Ему ведь не всемирное господство подавай, а лишь несколько купюр, чтобы на несчастный бутерброд с курицей и беконом хватило. Это ведь совсем немного, верно? Чимин сам себя убеждает, что верно, что ничего в этом страшного нет, пока поднимается на третий этаж, где постоянно во время перерыва кто-нибудь из «детей искусства» ошивается. Им там как будто медом намазано, кто-нибудь, да обязательно будет сидеть под дверью в библиотеку. И сегодняшний день исключением не является. Под массивными двустворчатыми дверями в одиночестве сидит Ким Уджин, одногруппник Чимина. Парню не повезло родиться в семье варлоков, за что его теперь избегает добрая часть университета, рассказывая кучу небылиц про то, как поймали милого и по-девчачьи хрупкого Уджина на колдовстве. Лишь «дети искусства» как-то не обращают на это внимание, с распростертыми объятиями принимая парня в свои круги. И Чимину даже как-то совестно использовать свою силу именно на Уджине, ведь он вроде бы ничего ему не сделал. Но искать тех, для кого он может выступить своеобразной кармой, Чимину некогда, да и где их искать, в конце концов, он не знает. — О, Чимин, привет! — заметив его, приветливо улыбается Уджин. У горе-сирены не остается другого выбора, как приветливо кивнуть, улыбнуться, присаживаясь прямо напротив юного варлока, и вопросительно взглянуть на толстую тетрадку в его руках. — А, это история водных видов, как раз скоро сирен будем проходить. Будешь моим источником знаний? — спрашивает Уджин и, заметив растерянный взгляд Чимина, смеется, — Шутка. Чимин в ответ изображает беззвучный смех, прикрывая рот ладонью. Он так давно играет немого, что ему уже даже не приходится следить за тем, чтобы ненароком не издать хоть какой-нибудь звук. — Ты что-то хотел, или просто пришел поговорить? — Уджин странный, он не считает Чимина дефектным и пытается разговаривать с ним на равных, и Паку снова совестно становится, что воспользоваться он собирается именно этим парнем. Он делает глубокий вдох и поднимает взгляд на варлока, стараясь смотреть ему прямо в глаза. — Мне нужна твоя помощь, ты ведь хочешь мне помочь, — глаза Уджина широко распахиваются, стоит ему услышать чуть хрипловатый от долгого молчания голос Чимина, — Ты не хочешь оставить меня в беде. Еще с молоком матери маленькие сирены узнают все хитрости своей силы и хранят их у себя в памяти на протяжении всей достаточно продолжительной жизни. Чимин не исключение. Главная сила сирены — уверенность и непоколебимость, поэтому, продолжая смотреть Уджину в глаза, Чимин продолжает: — Ты хочешь помочь мне, дашь мне немного денег, чтобы мне хватило на сэндвич из кафетерия, — с произнесенными словами Чимина Уджин кивает и, достав бумажник, протягивает ему нужную сумму, — Ты замечательный друг, Уджин! Мне не хотелось обманывать тебя. Но ты знаешь, что тебе приснилось это, пока ты учил новый параграф об истории водных миров. Парень медленно моргает, переводя взгляд на тетрадку в своих руках, будто пытаясь понять, откуда она у него. Чимин знает, что он пробудет в таком состоянии, пока сирена не отойдет на приличное расстояние. Полученные деньги приятно греют карман, а желудок довольно урчит в преддверии небольшого перекуса, и задерживаться тут дольше, чем требовалось, Чимин не собирается. Но планы меняются, когда за спиной раздается: — А я думал, что ты немой. Чимину даже оборачиваться не надо, чтобы догадаться, кому принадлежит этот голос с легкой хрипотцой, от которого у него на каждой паре истории музыки мурашки по коже бегут. Сейчас мурашки тоже бегут, но не от чужого тембра, а от страха, что липкими лапами сковал его горло. Поневоле он все же оборачивается и видит перед собой острые коленки в прорезях джинс, и, уже подняв взгляд, он встречается с небольшой стопкой книг, а после, подняв голову еще чуть выше, с глубокими карими глазами, в которых плещется живой интерес и немой вопрос обо всем происходящем. Чимин смотрит на него загнанной ланью, и у него в голове мелькает мысль — так ли себя чувствует какой-нибудь невинный олененок в период охоты оборотней? Хотя Пак Чимин далеко не олененок, он самый что ни на есть настоящий олень! Под пристальным взглядом Юнги, Чимин неловко поднимается с пола, даже не удосуживаясь отряхнуть свои светлые джинсы, мажет судорожно взглядом по книгам в бледных жилистых руках, черной водолазке с высоким воротом и кожаным ботинкам. Смотреть снова в глаза как-то не хочется. Деньги уже совсем не греют карман. А сердце судорожно бьется о грудную клетку, норовя вот-вот выпрыгнуть. И поэтому, не найдя лучшего выхода, Чимин скорее по привычке показывает жест «извините» и, позорно поджав хвост, сбегает. А Мин Юнги ничего не остаётся делать, кроме как провожать сирену заинтересованным взглядом.