Зима растопит наш лед

По прежнему POV Сергей Катерина обвела притихший класс равнодушным взглядом, задержавшись на мне, и в тот самый миг, когда наши глаза встретились, мое сердце окончательно екнуло и ушло в пятки. Она была прекрасна. Сногсшибательна. Великолепна. Волосы цвета платины спадали мягкими локонами на ее расправленные плечи, подчеркивая своим цветом фарфоровую кожу без единого изъяна. Забыв о том, кем являюсь в этой школе, я, открыв рот, следил за тем, как девушка грациозно шествует к свободному месту за четвертой партой у окошка, садится на стул, достает принадлежности для письма. Из наваждения, вызванного явлением королевы народу, меня вывел зов директрисы, от глаз которой уж точно не укрылось мое поведение. — Сергей Александрович, — с ноткой укоризны в голосе произнесла она. — Я надеюсь на ваше… благоразумие, — и она вышла, состроив при этом выражение лица Ивана Грозного. Еще какое-то время в классе висела давящая тишина, которую не решался нарушить ни один из учеников, ни я. Многие девочки уже с нескрываемой враждебностью пялились на новенькую, многие кидали в ее сторону настороженные взгляды. Ну, конечно, такая конкурентка! А она и бровью не повела! Как сидела с непрошибаемо-спокойным лицом, так и сидит. — Кхм, что ж… — я напряженно сглотнул, жалея о том, что не могу расстегнуть пару пуговиц на рубашке. — Вернемся к… уроку… На чем мы остановились? Но о чем бы мы ни говорили, как бы я ни старался отвлечься на планеты, мой взгляд невольно возвращался к ней, записывающей что-то в тетрадь. Я посмотрел на ее запястье, где поблескивала тонкая линия серебряного браслета. Ее рука двигалась так плавно, вырисовывая буквы, и я уже не мог дождаться, когда смогу увидеть ее почерк. Он, должно быть, такой же великолепный, как и она сама. Занятый размышлениями, я не заметил, как Катерина прекратила записывать, подняла голову и мазнула по мне ледяным взглядом, от которого мурашки побежали по коже. Прозвенел звонок, ребята засобирались, а кто-то даже успел выскочить из кабинета раньше, чем я успел со всеми попрощаться. Ученики вытекали из моего кабинета, подобно воде, и сразу же вливались в общий коридорный поток, уносящий кого куда. Когда новенькая проходила мимо моего стола, я невольно опустил глаза вниз, наткнулся на ее ножки, обутые в изящные черные туфли с ремешком, обхватывающим тонкую лодыжку. — Соболь Катерина, задержись, пожалуйста, — эти слова слетели с моего языка раньше, чем я сумел придумать хотя бы предлог. Без лишних слов девушка остановилась около меня, ожидая, пока последний ученик выскользнет наружу и закроет за собой дверь. Я поднялся со стула, с высоты своего роста глядя на хрупкую блондинку. Нужно было что-то сказать, она ждала, а я переживал, как школьник. Как школьник, влюбившийся в свою учительницу! — Катерина, — медленно проговорил я, включая обаяшку-учителя, который не раз приходил мне на помощь в трудных жизненных ситуациях. Она смерила меня по-прежнему безразличным взглядом, и это сильно стукнуло по моему самолюбию. — Ты изучала астрономию в другой школе? — дурак, нашел, что сказать, молодец. — Нет, — ответила Катерина ровным нежным голосом, который, подобно бьющемуся стеклу, отдавался в моей голове. — Я могу… — что со мной? Почему голос такой неубедительный, а сердце так и норовит выскочить из груди?! — Могу предложить тебе факультативные занятия. Факультативные занятия. Черт подери, я прямо гений какой-то. Идиот. Кажется, Катерина думала так же. — Я предпочту репетитора, — сдержанно сказала она, вежливо кивнув головой в знак благодарности за предложение. За мое тупейшее предложение. — А, — изрек я, не в силах спорить с этой дамой. Именно дамой, потому что никак иначе я ее назвать пока что не мог. Она без замешательства направилась к двери и, кинув напоследок короткое «до свидания», вышла в коридор, оставляя меня наедине с самим собой. Я обескураженно смотрел на дверь, в надежде, что Катерина сейчас вернется, согласится на факультативы, улыбнется… Черт. В ее поведении, манере говорить и держаться прослеживался некий аристократизм, который, казалось, стальным стержнем сидел у нее внутри, не давая сделать лишний шаг влево — шаг вправо. Я рвано выдохнул, обессиленно плюхнувшись на стул. Что за чертовщина со мной происходит? Почему я не могу нормально поговорить с девушкой, которая понравилась мне? В сердце проснулся давно забытый романтик, желавший как в старые добрые времена бегать за недоступными девчонками, добиваться их, а потом, соскучившись, бросать, нещадно разбивая сердца. Для меня это и был романтизм, так прославленный литературными классиками девятнадцатого века. Мне срочно требовалась сигарета или бутылка с чем-нибудь крепким, а лучше все и сразу. Придя домой, я побрел прямиком к своему бару. Уж чего-чего, а алкоголя в квартире было предостаточно, так что если бы я жил во времена сухого закона, то мог бы стать еще одним Доном Карлеоне. Взяв первую попавшуюся бутылку сорокаградусного коньяка, вытащил зубами пробку и выплюнул прямо на пол, не заботясь о том, что, если хорошо поискать, то можно найти целые горы пробок в разных уголках комнаты. Я, запрокинув голову, хорошо приложился к горлышку, делая два глубоких глотка, морщась от горьковатого, но для меня приятного послевкусия. Алкоголь жег меня изнутри, как я попусту прожигал свою жизнь. От родившейся в голове метафоры, я горько усмехнулся, делая еще парочку глотков. Что же, жечь, так жечь окончательно и навсегда. Расстегнув несколько пуговиц на рубашке и распустив галстук, я уселся на диван, прихватив с собой любимую акустику еще СССР-овской закалки, так сказать. Разум уже изрядно был затуманен выпитым коньяком, а единственное, что волновало меня в данный момент — Катерина. Ее глаза, ее прекрасные синие глаза, которые, казалось, вместили в себя весь лед Северного-Ледовитого океана. Я потянулся вперед, чтобы поставить на журнальный столик мешающуюся в руке бутылку, но промахнулся, и часть алкоголя вылилась на пол, что изрядно рассмешило меня. Ладно, я поднял бутылку, все еще посмеиваясь, но над чем именно — уже забыл. Я поставил нужный аккорд (а это я искусно делал и в пьяном виде), примостился поудобнее на диване и ударил бой. Музыка мгновенно заполнила всю пустоту внутри меня, обволакивая мягкой вуалью сердце и черствую душу, успокаивая и погружая в меланхолию. Я играл на автомате, не задумываясь о том, как переставляю аккорды, как пальцы скользят по грифу гитары. Я просто играл. — Сколько лет прошло, все о том же гудят провода, Все того же ждут самолеты, — хриплым голосом запел я, немного не попадая в ноты. — Девочка с глазами из самого синего льда Тает под огнем пулемета. Должен же растаять хоть кто-то… Меня прервал звонок моего телефона, доносящийся из прихожей. Чертыхнувшись и отложив гитару, я направился на звук, при этом собирая все дверные косяки и углы. На дисплее высветилось «Маяк» — звонил мой друг. Я широко улыбнулся, довольный чем-то и с трудом попал на зеленый значок. — Даааа, дорогой? — пьяно протянул я, опираясь спиной о стену, так как стоять попросту не мог. — Ты где? — донесся настороженный голос из трубки. — Я? — я глупо рассмеялся и огляделся по сторонам, дабы вернее ответить на вопрос. — Дома. — Ты пьяный? — опять он насторожился, да что ж такое-то! — Нет, — я замотал головой из стороны в сторону, как будто это могло мне помочь. Ну как же. — И в честь чего же? Я молчал. Ну не хотел отвечать. В груди начала зарождаться злоба. Я и сам толком не понимал, отчего я пью, мне просто это нужно было, как воздух, как земля под ногами! И чего это он взъелся?! Я надменно фыркнул и отключил телефон, чтобы меня никто больше не смог побеспокоить и отвлечь от великих дел. Я вернулся к гитаре, ожидавшей меня в таком же положении, в каком я ее оставил. — Скоро рассвет! — громко пропел я, пытаясь заглушить мысли, роящиеся в голове, как пчелы. — — Выхода нет, ключ поверни и полетели. Нужно вписать в чью-то тетрадь, кровью, как в мет-ро-по-ли-тене: «Выхода нет», выхода не-ет! * В этот момент мне стало настолько тошно от всей этой сложившейся ситуации, даже от самого себя, что само по себе случалось очень редко, что я отбросил гитару к стене. Она издала протяжный плачевный вой и замолкла. Воцарилась тишина. Я снова схватил бутылку и опрокинул ее содержимое в себя почти до самого дна, потом закашлялся от ударившего в нос едкого запаха. Слизистой крышка. Великая попойка завершилась тем, что я уснул, откинув голову на спинку дивана. А разбудил меня голос того же друга, но доносящийся уже не из телефона, а из прихожей. Из прихожей моей квартиры. — Есенин! — воскликнул он, прокашливаясь после длинного подъема по лестнице на четвертый этаж. — Дверь открыта, заходите, люди добрые, — берите, что хотите! А он дрыхнет. Бухой. Охренел? Я недовольно заворчал, уставившись через чуть приоткрытый глаз на брюнета, стоящего прямо передо мной. Он приперся сюда. Молодец. Ничего не скажешь. — Чего тебе, Вик? — прохрипел я, смутно соображая, что к чему. — К тебе приехал, пить, но ты, кажется, и без меня хорошо справляешься, — он кивнул на полупустую бутылку, валяющуюся рядом с диваном. Видимо она выпала из моей руки, когда я уснул. — Да, ты опоздал, — отозвался я, едва шевеля языком. — Можешь уходить. — Я не мог приехать быстрее, — он прошел и по-хозяйски уселся рядом со мной на диван. — Что стряслось, выкладывай, — уставился на меня внимательными карими глазами. Как щенок, ей богу. — Я влюбился, — обреченно изрек я, поникнув головой, как будто я был приговорен к смертной казни. А я и был… — И в кого же? — Виктор приободрился. — В девочку с глазами из самого синего льда, — монотонно проговорил я, руководствуясь лишь тем, что сам недавно пел. — Да, да, которая тает под огнем пулемета, — Вик закатил глаза и вздохнул. — А теперь серьезно, брат. Выкладывай. — В Катерину, — пожал я плечами, вспоминая ее прекрасный облик. — Я ее знаю? — я покачал головой. — Где ты ее встретил? — В школе. Она — моя новая ученица, — и эти слова звучали ужасно. Хуже, чем я мог себе представить. Мой друг поперхнулся последним коньяком, который вылился ему в рот. Когда он закончил кашлять и стучать себя по груди, как Тарзан, выпучился на меня, пытаясь понять, шучу я или просто по-пьяни… Виктор слишком хорошо меня знал. Знал и то, что я говорю абсолютную, хоть и печальную правду. — Так, ладно, без паники, — заговорил он, успокаивая скорее самого себя. — Все образуется, вот увидишь. Завтра утром ты проснешься и поймешь, что все это было наваждением, вызванным… магнитными аномалиями. — Вик! Прекрати! — в сердцах воскликнул я, боясь того, что это и правда может оказаться лишь наваждением. Я хотел, чтобы все было настоящим. — Ты ее даже не знаешь, — перешел в наступление Виктор. — А что если она лесби? Тогда все твои надежды разобьются… — Надежды нет, она лишь миф**, — пропел я, горько усмехнувшись правдивости этих строк. — Нет, друг, она за мной еще побегает, я тебе это точно говорю. — Как знаешь, Серж, — пожал плечами брюнет, встал и подошел к бару, склоняясь над ним. — Ты за? — Он показал мне бутылку мартини спирито, которую я всегда хранил, как зеницу ока. Я за нее тогда три штуки вывалил! Сейчас, правда мне было все равно на это, и я поддержал идею друга, довольный тем, что попойка продолжается. Виктор вставил в старенький магнитофон кассету Арии, которая стала последней каплей в чаше нашего веселья. Мы по очереди прикладывались к бутылке, морщились, и горланили Беспечного Ангела, что приводило нас к полнейшей эйфории. Пьянка длилась до тех пор, пока мы не уснули, упав без сил на диван.