Зима растопит наш лед

POV Esenin На всех парах залетаю в больницу, откуда мне недавно позвонили и сообщили о Викторе. Подбегаю к стойке администрации и, тяжело дыша полной грудью, требую, чтобы меня проводили в палату к другу. Администраторша берет телефонную трубку, а я злюсь, потому что это время. Девушка кладет трубку и вежливо просит меня подождать минутку, пока придет медсестра. Не желая устраивать скандал, я терпеливо дожидаюсь молодую девушку в белом халатике, она едва ли достает макушкой мне до груди, улыбается, просит следовать за ней, что я и делаю. На лифте мы поднимаемся на третий этаж, идем по коридору мимо раскрытых дверей в палаты. Слишком медленно, как мне кажется. Девушка останавливается у одной из дверей и без стука распахивает ее, пропуская меня внутрь. На больничной койке лежит Виктор. Он не смотрит на меня, его взгляд устремлен в окно. — Привет, — тихо проговорил я, подходя ближе к больному. — Что случилось? Брюнет вздрогнул всем телом и одарил меня диким взглядом карих глаз, как будто не знал, что я приду. Хотя, я более, чем уверен, он сам попросил врачей пригласить меня. — Привет, — на удивление спокойным тоном, который не соответствовал его состоянию, отозвался он и глазами указал на стул рядом с кроватью. Я сел. Воцарилось молчание, во время которого я неотрывно смотрел на Вика, а тот смотрел поверх моей головы в стену позади меня. На стене трещали часы, что изрядно раздражало меня, ведь я никогда не любил часы, которые не тикают по секундам, а непрерывно трещат, когда стрелка без остановок скользит по кругу. — Они уехали, — наконец произнес брюнет, и я сразу догадался, о ком он говорит. — Они? — переспросил я, не совсем догоняя идею друга. — Да, — отозвался тот отстраненно. — Дом пуст, их нет. Ничто не тронуло моей души, сердце не пропустило удар, дыхание не перехватило. Я не испытал никакого шока или поражения, лишь безграничное облегчение. Теперь все будет по-другому. Я смогу забыть Катерину, смогу жить дальше, не вспоминая о ней. Так думал я, идя из больницы неведомо куда. Так думал я, когда устраивался на новое рабочее место в новую школу. Я так думал, когда вел уроки у новых ребят, когда ловил на себе горячие взгляды старшеклассниц, на которые реагировал не больше, чем на голые деревья за окном. Я думал так все время, постоянно уверял себя, что буду спокойно жить без Катерины, что я не буду вспоминать ее никогда. Утром я просыпался с мыслью, что ее больше нет в моей жизни, и я ее больше не вспомню, но это значило лишь то, что я уже вспоминал о ней. И так повторялось ежедневно, те же мысли день за днем. Неосознанно, совершенно случайно я оборачивался вслед платиновым блондинкам с длинными закрученными локонами, а потом с усмешкой отмечал, что волосы их или слишком жидкие или слишком неухоженные, кончики секутся, а цвет совершенно не красит их обладательниц. Я постоянно заглядывал в лица девушкам в поисках синих глаз-океанов, а когда, как мне казалось, находил, то с разочарованием видел не океаны, не даже моря или озера, а самые обычные мутные воды пруда в парке или лужи, оставшиеся после дождя. Но когда я вспоминал все подробности наших с Катериной отношений, мне становилось дурно. Не от удовольствия, не от желания вернуть все прошедшее, а от неприязни. Меня тошнило, когда я вспоминал ее сладкий приторный, как цветочный мед, голос, коробило, когда перед глазами всплывали ясные черты ее идеального лица. Я ненавидел ее всем своим существом, но искал ее в каждой миниатюрной платиновой красавице с синими глазами и, не находя, бежал прочь. Катерина крепко запала мне в душу, как самое светлое, но в то же время самое темное, что когда-либо было в моей жизни. С ней я был счастлив, она же сделала меня несчастным. Наступила зима. Я охладел. Прошлая зима растопила лед между нами с Катериной, и эта зима изменит все. Я возвел невидимую ледяную стену между мной и ей, и стало легче. Я постепенно и правда стал забывать ее, но явление, носящее ее имя, неизменно преследовало меня повсюду и постоянно, ни на секунду не давая мне покоя и отдыха от воспоминаний о Снежной Королеве с ледяными глазами и айсбергом вместо сердца…

***

Vick «24 августа. Привет, Катя! Я знаю, что ты не ответишь на это сообщение, как и на все предыдущие, но не могу не писать тебе. Для меня это стало своего рода привычкой, дневником и приемом у психолога в одном лице. Как ты? Мне не хватает тебя, я думаю о тебе каждую чертову секунду, в моих мыслях только ты. Ничего нового у меня не происходит, я, как низшее существо, планктон, например, ем, сплю и передвигаюсь в пределах своей квартиры или до магазина максимум. Последний раз мы виделись с Есениным, когда я решил выбраться в торговый центр две недели назад. Он устроился на работу в школу, если тебе вдруг интересно, в чем я, правда, сомневаюсь. Знаешь, когда я лишился тебя, я лишился еще и своего лучшего друга. Мы больше не общаемся с ним, он не связывается со мной, я не связываюсь с ним. И последний наш диалог представлял собой обычный обмен формальностями. Как смешно, даже грустно. Мы как будто едва знакомы. Я правда очень скучаю по тебе и не теряю надежду, что ты дашь мне знать о себе. Просто скажи мне, что у тебя все хорошо, мне этого будет достаточно. Всегда твой, Вик» Никогда в жизни мне еще не было так тяжело при расставании с человеком. Я словно помешался на ней, везде и всюду меня преследовал ее запах, я слышал ее голос, посреди ночи в холодном поту я вскакивал с кровати, разбуженный звуком ее звонкого веселого смеха. Но это все было лишь в моих фантазиях…

***

«30 августа. Я устроился на работу в бар, теперь я бармен. Работать с алкоголем — лучшее, что только можно было придумать, и я доволен. Платят прилично, труд не слишком тяжелый, если не учитывать громкую музыку и тысячи лиц за ночь. Думаю, тебе бы понравилось эта работа, и мы могли бы быть вместе даже тут. Жаль, что тебя-то нет… Скучаю и все еще люблю тебя, Вик» Сутками торчать на работе — единственное, что помогало мне хоть как-то отвлечься от проблем и полностью отдать себя делу. Но даже там, среди людей, я то и дело обманывался, когда вдруг натыкался взглядом на синие огромные глаза, которые затягивали меня в свои марианские глубины. На мгновение-другое я выпадал из жизни, полностью погружаясь в ледяные воды этих глаз, а затем, наконец вынырнув на поверхность, я не мог сообразить, что именно меня зацепило в этих глазах. Они ведь принадлежат не ей…

***

«16 сентября. Знаешь, я решил завести кота. Мне никогда не нравились эти животные, я всегда хотел собаку, но это кот… Он покорил мое сердце. Ах, да, забыл рассказать о нашей встрече. Он прыгнул на меня с дерева, когда я возвращался домой с работы. И угадай что?! Он разодрал мне лицо, шею и порвал толстовку, которую я купил два дня назад! В общем, я решил оставить его себе. Он рыжий, уродливый и у него болотного оттенка зеленые глаза. Никто бы не оставил его себе, потому что он страшный. А я оставил. Сначала мне стало его жаль, но потом, когда мы познакомились, я буквально влюбился в него. Мало того, что он стал сразу ходить в лоток, так он еще и понимает меня. Клянусь, каждое мое слово он понимает! Правда, потом оказалось, что это кошка. Я назвал ее… Не смейся, но я назвал ее Лиля. Это обосновано не только моей фамилией, но еще и ее характером. Она безумно капризная и своенравная. Но я забываю, что мы говорим о кошке, черт! Я тебе еще напишу, Люблю и скучаю, Вик» Столько вопросов было на работе, когда я пришел весь исцарапанный, словно после нападения пумы. Как бы я ни пытался им объяснить, что это всего навсего кошка прыгнула на меня с дерева, когда я возвращался домой вечером, они все равно продолжали шутить о «приручении тигрицы к постели». Когда не удалось разубедить их, я перестал обращать на это внимание, зная, что вскоре шутка себя изживет. Но она сохраняла свою актуальность, пока царапины окончательно не сошли с меня, оставляя после себя лишь шрамы, так похожие на шрамы, украшающие мою душу.

***

«18 сентября. Лиля не такая страшная, как казалась мне раньше. Может, мне просто кажется, но она становится красивее с каждым днем. Шерсть отрастает, она становится пушистой, а у меня начинается аллергия. Мне интересно, читаешь ли ты вообще эти сообщения? Может я пишу впустую, а может этот номер принадлежит уже другому человеку, и он каждый день недоумевает, что за ненормальный влюбленный ему докучает… Когда думаю об этом становится смешно. Скучаю, люблю, Вик» С каждым днем надежда на ответ от нее становилась все более призрачной, но я продолжал ежедневно писать ей сообщения, добросовестно выкладывая все, что происходит у меня в жизни и в сердце. Набирая очередной текст, я не мог удержаться от упрека в свой адрес, какой дурак, ты не нужен ей, так может пора бы уже перестать так загоняться и просто жить дальше? Нет, нет, еще немного, вдруг получится…

***

«29 сентября. Сегодня была гроза. Дул очень сильный ветер, гремел гром и то и дело сверкали молнии, ливень не прекращался очень долго. Я уже начал думать, что это наступил всемирный потоп или апокалипсис. Потом отключили свет, и сейчас его все-то нет, мы с Лиличкой сидим при свечах. Кстати, оказалось, что она очень боится грозы. Все время она сидела у меня на руках, а я задыхался из-за аллергии, но сбросить ее с себя у меня не хватило бы сил. Я слишком привязался к ней. Скучаю, люблю, Вик» Нажимаю «отправить», как раз в тот момент, когда догорает последняя свечка, и я в кромешной темноте бреду в спальню, то и дело спотыкаясь о раскиданные мной же самим вещи. Кошка лихорадочно дрожит у меня на руках, прижимается всем своим тельцем мне к груди, от чего мне становится не так холодно и одиноко. Она спасает меня от гибели.

***

«3 октября. Сегодня подрался с каким-то придурком в баре. Загремел в больницу, но ничего серьезного нет, через час меня отпустили домой. Правда, все тело ломит, а пальцы рук не сгибаются из-за ушибов, но это все заживет. В отличие от моей души. Люблю, Вик» Плюс дополнение к моей коллекции шрамов и ушибов. Фингал сойдет не быстрее, чем через месяц, порез над бровью, оставленный стеклом, превратится в крупный шрам, а руки из-за содранных в очередной раз костяшек станут еще менее похожими на руки человека. Но мне совершенно все равно, как я уже сказал. Физическая боль — ничто в сравнении в болью душевной.

***

«31 октября. Хэллоуин. В этот день врата Ада открываются, и по земле гуляют духи, демоны и другая нечисть. Но меня это все не пугает. Пугает лишь твое отсутствие. Ты — мой личный Ад. Люблю, Виктор» Кладу телефон в карман, заказываю виски и напиваюсь до беспамятства. Утром нахожу себя в чужой постели, а рядом со мной спит какая-то левая девушка. Выбираюсь из ее объятий, одеваюсь, и сбегаю прочь отсюда. Дожили, черт подери. Молодец, Вик.

***

«27 ноября. Если бы ты только сказала мне, я бы сорвался и поехал к тебе, сломя голову. Но ты не пишешь. Кроме любви твоей, мне нету солнца, а я не знаю, где ты и с кем. (1) Люблю, Твой Маяковский» Утром я уже не помню, как писал это сообщение, настолько я был пьян ночью.

***

«9 декабря. Мне ни один не радостен звон, кроме звона твоего любимого имени. (2) Твой Маяковский.» Зачем я держу в голове все эти строчки из стихотворений? Зачем я пишу их Кате, если ей это совершенно не нужно? Не ответив на эти вопросы, я чиркаю спичкой и затягиваюсь. Вскоре меня отпускает.

***

«15 декабря. И в пролет не брошусь, и не выпью яда, и курок не смогу над виском нажать. Надо мною, кроме твоего взгляда, не властно лезвие ни одного ножа. (3) Маяковский» Перечитываю, отправляю, отбрасываю телефон и продолжаю напиваться.

***

«20 декабря. Дай хоть последней нежностью выстелить твой уходящий шаг. (4) Маяковский»

***

Я писал ей СМС-ки каждый чертов день. Каждый день я брал в руки телефон, садился на диван или на балкон и писал. Шло время, текст становился все менее содержательным, количество слов сокращалось, пока я не написал ей сообщение, состоящее из двух слов: «люблю, Маяковский». Рана в груди затягивалась, но периодически, надорванная мыслями и терзаемая воспоминаниями, она вновь раскрывалась и сочилась кровью, доставляя мне нестерпимую боль, какую я глушил сигаретами и алкоголем. Есенин, как я узнал от посторонних лиц, снимал себе небольшую квартирку недалеко от меня, но, тем не менее, мы больше никак не пересекались. Он ушел из моей жизни, он ушел из жизни Кати, он больше ее не любил, а потому нас больше ничего не связывало. О какой дружбе могла идти речь? Лиличка стала для меня настоящим спасением. Я искренне полюбил ее, всячески баловал и тянул, а она отплачивала мне взаимной любовью. Что еще нужно для счастья? Ах, да, конечно. Катерину. «31 декабря. С Новым Годом, дорогая, любимая! Я потерял надежду сегодня. Завтра будет не только новый день, но и новый год, а значит, и новая жизнь. Ты давно оставила меня, поэтому я без лишних сожалений оставляю тебя в старом году. Безмерно люблю. Безмерно скучаю. Навсегда твой, Маяковский.» Я написал это и откинул телефон на противоположный край дивана. Ровно год назад я встречал Новый год со своими лучшими друзьями и с любимой девушкой, а теперь мне составляет партию только бутылка мартини, бутылка виски и несколько пачек сигарет. Отличная компания. Год назад у меня было все, о чем я только мог мечтать, а сегодня у меня нет ничего. Девушка, ставшая пределом моих мечтаний, разбила все остальные мои мечты, растерла их в порошок и пустила по ветру, сама отправляясь вслед за ними, а меня оставляя перед брошенным на землю моим собственным израненным и истоптанным сердцем. Бьют куранты, а я невольно подсчитываю удары и загадываю желание. Хочу, чтобы… нет, не то. Хочу, чтобы Катя была рядом со мной! 11… 12… Я успел. Опрокидываю в себя стопку мартини, затем еще и еще… Плевать, что в этот праздник принято пить шампанское. На улице уже отгромыхали фейерверки, люди отправились в центр на празднование, а я отправился на кухню за яичницей. Я, зажав зубами дымящуюся сигарету, разбил яйца на разогретую сковороду, посолил. Пока яичница готовилась, я докурил сигарету и бросил окурок в раковину. Вернувшись в зал со сковородой в руках, я бросил взгляд на телефон, у которого почему-то светился экран. Я поискал взглядом кошку, которая, к слову, спала, свернувшись в клубочек на гладильной доске. Значит, она тут ни при чем. Аккуратно поставил сковородку на стол и взял в руки телефон. На мгновение внутри все обдало холодом. Около значка сообщений висело оповещение. Дрожащими пальцами я открыл список сообщений и внимательно всмотрелся в незнакомый номер. Я прочитал сообщение, не понимая смысла всего сказанного, затем перечитал его два раза. Кому могло понадобиться писать мне подобное в новогоднюю ночь? Может быть это новый номер Есенина, а он таким образом решил помириться со мной? «Посмотри в окно, тут снег!» Что это значит? Я неспешно, не выпуская сотового из рук, вышел на балкон, открыл окно и высунулся наружу, всматриваясь в ночную темень. Снег и правда шел, поблескивая в свете фонарей, крупные хлопья залетали ко мне в квартиру и таяли… Около фонаря маячила маленькая фигурка, вся усыпанная белым снегом. Мое сердце остановилось, дыхание перехватило. Не может быть… Фигурка подняла руку и помахала мне, и каким бы пьяным я ни был, я бы непременно узнал эти плавные грациозные движения. Раздается звук оповещения, на который я реагирую не сразу, не в состоянии оторвать взгляд и мысли от объекта моих воздыханий. Нет, нет, не может этого быть, должно быть это все сон. Казалось, стоит мне моргнуть или на секунду отвлечься, как этот человечек пропадет, раствориться в воздухе, как мираж, растает, подобно дыму. Я опустил глаза в экран телефона, быстро прочитывая сообщение. «Чего стоишь, дурачок, скорее спускайся сюда!» Поднимаю взгляд, опасаясь, что там, около фонаря, пусто, никого нет, но фигура все еще маячит там, переступает с ноги на ногу и подпрыгивает от холода. Дурочка, она снова, как всегда, не надела шапку, а сколько раз ей нужно повторять, чтобы она одевалась тепло?! Улыбаюсь, умиленный собственными мыслями, в груди все щемит от нежности и любви. Очнувшись, словно ото сна, закрываю окно, бегу в коридор и наспех натягиваю ботинки. Только бы она не ушла, только бы она не исчезла, не оказалась плодом моего больного воображения! Надеваю куртку на голое тело, забываю застегнуться, но в последний момент вспоминаю захватить с собой шапку и варежки для девушки. Не замыкая квартиру, в которую мы наверняка вернемся через каких-то пятнадцать минут, я скатываюсь вниз по перилам, выскакиваю на улицу и застываю, не решаясь приблизиться к фигуре. Я вижу ее. Она такая красивая, даже с раскрасневшимися от мороза щеками и носом, даже с растрепанными из-за ветра волосами, в которых застряли крупные снежинки, она такая красивая… Не могу сдвинуться с места, хотя головой понимаю необходимость данного действия. Тяжело дышу от волнения, мое сердце колотится в груди так сильно, как никогда раньше, и я нервно сжимаю в руках шапку и варежки, предназначенные ей. А она делает пару шагов мне навстречу, и эти шаги невероятно медленные, словно испытующие. В один момент мы одновременно срываемся каждый со своего места, спеша друг другу, чтобы поскорее переплестись в долгих крепких объятиях. Я делаю большие быстрые шаги, а она уже бежит, простирая ко мне тонкие маленькие ручонки. Смотрю на ее улыбающееся лицо и понимаю, что это начало для нас, что все препятствия, встававшие между нами до этого — лишь испытания наших чувств, я улыбаюсь в ответ и подхватываю ее на руки, кружа в воздухе. Она прижимается своей холодной щекой к моей, обхватывает руками шею, прислоняясь ледяными ладошками к моей разгоряченной коже. Ставлю ее на землю, не решаясь отпустить, и все еще сжимаю ее в объятиях. — Где шапка, дурочка? — шепчу я куда-то ей в волосы, запутываясь в них носом и жадно вдыхая аромат. — И варежки… С ума сошла? Она молча кивает головой, пряча лицо у меня на груди, и только когда я пытаюсь ее отстранить, чтобы нахлобучить шапку ей на голову, я замечаю ее мокрые щеки и красные глаза, из которых льются слезы. Она так редко плачет, словно лед, сковывающий обычно ее сердце, вдруг тает, как сейчас. — Ты чего? — удивляюсь я, хотя сам близок к тому, чтобы плакать вместе с ней. — Ты дурак! — капризным плаксивым голосом воскликнула она, поправляя мою шапку, съехавшую ей на глаза. — Дурак! Непроходимый дурак! Я слушал, но не слышал ее слов, лишь ловил возможность наслаждаться звучанием ее голоса. Я не понимал, за что она обвиняет меня, и не был уверен, понимает ли она сама, за что обвиняет меня, но как же все равно мне было! — Ты идиот, Вик! Но я так люблю тебя, так сильно тебя люблю! — выдала она и разрыдалась пуще прежнего, закрывая лицо руками, на которые я только что натянул варежки. Шел снег. Он падал с неба вниз, снежинки танцевали в зимнем морозном воздухе, опускались на землю, на наши плечи, таяли на наших лицах. И лед, лед между нами, лед в наших сердцах тоже таял, как таяли и мы сами, полностью растворяясь друг в друге.