Волнуя водную гладь

      Чжань не уверен.       Он так часто оказывается в этом состоянии, что иногда позволяет событиям вокруг утянуть его вниз и мягко опустить на дно. Чжань думает, ему нужно взять себя в руки.       Сяо Хой плачет тихо: всхлипывает лишь раз и быстро вытирает слёзы. Чжаню её жаль, но так, как бывает жаль актёра второго плана, на которого ушло слишком мало экранного времени, чтобы искренне переживать за его судьбу.       Чжань смотрит на неё с лёгким сожалением во взгляде и почти протягивает руку, чтобы успокаивающе коснуться её плеча. Нужно ли?       Не подумает ли она лишнего?       Чжань опускает руку, позволяя себе лишь небольшую улыбку — лёгкий изгиб уголка губ.       Сяо Хой улыбается в ответ, и Чжань замечает, как меняется её взгляд: смирение мелькает столь быстро, что он почти пропускает его, наблюдая за принятием, разливающимся в её глазах.       — Я понимаю, — говорит Сяо Хой наконец, — прости за доставленные неудобства.       Ему хочется сказать, что чужие чувства — что угодно, но не неудобства, но вместо этого Чжань всё-таки протягивает руку, чтобы мягко коснуться её плеча: в этот раз он уверен.       Сяо Хой справится, вдруг думает он.       Она сильная, она научилась.       Ему не хочется становиться чужим горьким опытом первой любви, но по-другому Чжань не может: тогда он разобьёт Цзяню сердце, а Цзянь — актёр первого плана.       Цзянь занял собой всё экранное время и теперь волнует поверхность воды его маленького озера. Он смеётся на берегу, мочит босые ноги и брызгается, попадая переливающимися каплями на сухой песок.       Цзянь улыбается широко и ярко, а его светлые волосы блестят в жарких лучах солнца; Чжань видит его силуэт сквозь толщу воды, сквозь несколько тяжёлых метров, и отчаянно хочет к нему.       И тогда волны меняются: становятся сильнее и круче, поднимая Чжаня со дна и обдавая его мокрое лицо холодным, свежим воздухом.       И в эти секунды — секунды жизни — он уверен, что подарит Цзяню этот мир. Просто за то, что он есть.       Что он здесь: сжимает его руку, выкидывая глупости одна за другой.       И с этим маленьким осознанием — с этой простой, мягкой мыслью, он вдруг уверен во всём. Нет больше чувства потерянности и холода, вопросов и редких, но острых волчьих взглядов, жалящих других, но никогда его.       Однако иногда Чжань всё же думает об их истоках.       Думает о вещах, скрытых в голове Цзяня, и о его масках, раскрошившихся и собранных вновь, но кусочки перепутаны, и отличить их сложно даже самому И — Чжань ломает над ними голову, но никогда не находит причины. И решает игнорировать её: греется под своим личным солнцем и закрывает глаза, когда становится слишком ярко.       Чжань считает, он глупец.       И возможно когда-нибудь, когда эти взгляды перестанут быть лишь взглядами, когда это странное ощущение опасности, приходящее с Цзянем временами, волнующее его даже больше, чем улыбки и быстрые прикосновения, станут явью, Чжань подумает об этом моменте.       Об этой секунде принятия: не только живой пылающей стороны Цзяня, но и его маленького волчьего секрета — опасности, живущей где-то под кожей.       Он подумает об этом и махнёт рукой.       Потому что тогда, как и сейчас, он будет уверенно стоять рядом. Потому что тогда он позволит Цзяню опереться о него, стоит тому — неважно, по какой причине, — опуститься на дно.       Потому что тогда Чжань будет там, чтобы поднять его.