тепло напротив;

тусклые лампы, панели девяностых и полупустая пачка сигарет. истоптанный под подошвами снег хрустит. морозный воздух забирается по самые рёбра, выбивая всю душу изнутри. надо только расслабиться или подвигаться, думает федя. из губ вылетает дым, а на кончиках пальцев неприятно покалывает. хочется домой, но что-то внутри подсказывает, что этот дом там, где есть кокорин. сам он курит напротив и смотрит, как обычно, с необъяснимым вызовом и озорством в глазах. рукой смахивает выбившиеся из-под шапки волосы и кутается в шарф ещё сильнее. тусклый огонёк потухает на пальцах, а в груди что-то горит уже больше года и, видимо, останавливаться не собирается, пока кто-нибудь с фамилией смолов не опрокинет ведро с ледяной водой. федю взгляд с этим самым вызовом бесит невыносимо, потому что саша любит так делать: выбивать все эмоции, играть на них и питаться ими. поэтому иногда смолов считает, что он сашу вообще-то ненавидит, а не как-то там по-другому. руки сжимаются в карманах слишком сильно. сейчас бы за воротники чужой куртки схватиться, да сказать, чтобы так не смотрел и объяснить, что ты вообще-то бесишь уже, кокорин, да холодно слишком. перчатки лежат где-то на полках их маленькой общей квартиры. и кокорин словно чувствует, что федя недовольный, подходит близко и выдыхает сигаретный дым прямо в лицо. между ними пять сантиметров и никаких предрассудков. между ними язвительность, театральная ненависть. между ними на самом деле влюблённость, которая тянет на все безумства, которая дарит такое, что перед глазами плывёт, а под ногами никакая земля не чувствуется. федя в сашу влюблён до самозабвения, до судорог в ногах, до расширенных зрачков по самую вселенную. саша заставляет любить себя так сильно, что смолов делается слабым и податливым. саша из феди делает человека, наполненного чувствами и эмоциями. саша показывает то, что называется счастьем. поэтому такой близко стоящий кокорин обжигает щёки горячим ментоловым дыханием. кокорин заставляет замереть. смолов выдыхает и тянет усталую улыбку. такие родные ямочки не дают упасть так глубоко, что не выбраться. они не дают утонуть, потому что они сашины, они любимые и их целовать хочется. потому что это саша. парень, от которого в кровеносных сосудах цветы распускаются, а внутри зарождается южное солнце. — пошли домой, — шёпот феди взрывает каждый вулкан внутри кокорина. за спинами загораются всё новые окна в квартирах, в каждой из них свершается какое-то чудо, какая-то боль, какое-то событие. люди живут и творят свою жизнь, пока стены квартиры смолова и кокорина пропитываются чувствами, руганью, временной ненавистью, любовью, запахом секса. они живут там свою жизнь, скрытую от всех, предоставленную только для них двоих. саша нажимает на кнопку лифта. смолову кажется, что он никогда не сможет привыкнуть к этим глазам цвета тёплого океана. потому что поверить, что они смотрят так только на него, почти невозможно. фёдор ненавидит весь трепет, всю робость, все мурашки, все электрические токи, которые так любит дарить кокорин. «тебе же нравится» — слова кокорина на этот счёт. саша всегда был прав. — дай сюда. кокорин снимает перчатки и начинает тереть замёрзшие руки смолова. они покрасневшие, сухие и потрескавшиеся. сколько раз саша говорил ему носить эти злосчастные перчатки. — федь, я так тебе крем для рук куплю и сам буду мазать их каждым утром и вечером. — ну, я не против, моя раба. саша шепчет короткое «долбоёб». они оба знают, что руки уже согрелись, что пора бы уже отпустить, но саша не отпускает, а жмёт ещё сильнее. лифт доезжает, дверь хлопается, внутри зажигается свет, и тёплые губы накрывают другие. кокорин никогда не признается себе в том, что он ждал этого всю прогулку; что он будет хотеть этого все минуты, проведённые вместе; что он будет хотеть этого все минуты, когда он один. саше нужен смолов под кожей, под пальцами, под корой мозга. ему жизненно необходимо ощущать под губами чужое горячее тело; оставлять отметины такие яркие, чтобы синяками казались; касаться пальцами рёбер и насчитывать каждый раз одно и то же число. — кокорин, блять, на шее уже живого места нет. саша знает, что федю бесят засосы, которые видно, которые вызывают много вопросов и взглядов. федя знает, что саше похуй, что он собственник до мозга костей, что эти следы лишь посыл для остальных: моё, не смей даже смотреть. смолов отрывается от саши, снимает так обыденно с него шапку, а затем расстёгивает ему куртку, словно маленькому ребёнку. тепло, образующееся внутри кокорина, смогло бы обогреть весь мир. у них в холодильнике вечно нечего есть, в батареях вечно нет тепла, в карманах вечно мало денег, еле хватающих на оплату квартиры; но зато у них музыка одна на двоих, тёплая постель, утренней кофе и тихие длинные объятия в узких коридорах. пока оба засыпают на ходу, они утыкаются в шеи, перебирают отросшие волосы и желают удачного дня. саша в такие моменты улыбается широко-широко и тычется губами куда-то в подбородок. смолов идёт на кухню, попутно натягивая домашнее худи. он слишком устал. универ, учёба, зачёты высасывают все силы, не давая даже передохнуть. жизнь вообще кажется полным дерьмом, пока не посмотришь на то, как кокорин включает маленький телевизор, как он плавно скользит по полу и как ставит чайник на плиту. смолов дома, что ещё нужно для счастья? только если кокорин под боком. да, им бывает тяжело, сложно и иногда невыносимо. две тектонические плиты сталкиваются и образуют землетрясения. людям со сложными характерами трудно ужиться вместе: бьётся посуда, трескаются стены, соседи стучат по батареям. только всегда через минуты руганей, обоюдных матов смолов тянет на себя так сильно, что под пальцами на чужой коже остаются тёмные следы. глаза в глаза, и федя всё время приходит к одному и тому же: ссоры будут продолжаться, интересы сталкиваться, но любить будут ещё долго, пока в океанах напротив противоречиво огонь горит, пока в них читается: я тебя, блять, ненавижу так же сильно, как и люблю. не бросай только, не дай задохнуться. после такого смолов внутри тихо скулит и любит ещё сильнее. на кухне мерцает лампочка, шумит телевизор, вскипает чайник. федя смотрит на стоящего кокорина. какой же ты, блять, сексуальный, думает смолов. с ним все чувства, как оголённый провод — опасно. в его руках догорает сигарета, а губы феди всё ещё самые крышесносные, сладкие и невыносимо любимые. кокорин их сминает медленно, лениво. ногтями впивается в нежную кожу, царапая плечи. смолов тянет за талию к себе всё сильнее, попутно стаскивая футболку. саша целует мочку уха, томно дыша. руки вырисовывали свои узоры, свои картины и жили своей жизнью, пока каждый палец не сомкнулся с чужими. свет мерцал, телевизор шумел, чайник вскипал. смолов кокорина любил медленно, чувственно и слишком близко. он подминал под себя бёдра, притягивал к себе, чувствовал горячий язык у себя на шее. рваное дыхание, тихие стоны, сдавленное и протянутое «федя». широкие ладони на лопатках кокорина, красные полумесяцы на них. каждый толчок до упора, до звёзд перед глазами, до синяков на теле. кокорин целует в губы смазано и выгибается слишком сильно. от всего этого в ногах сводит, и нижняя дверь ящика предательски скрипит. я так сильно люблю тебя. раскладной диван, старая пепельница рядом, саша опять рассказывает какую-то историю, произошедшую сегодня на паре, редко выхватывая из губ феди сигарету. смолов слушает внимательно, почти завороженно. иногда он пропускает слова, не улавливает суть, потому что от глаз напротив всё ещё хорошо и тепло. федя в такие моменты смотрит и тянет уголки губ: этот человек мой. саша улыбается сильнее и пытается отогнать кровь, налившую щёки. руки сталкиваются, образуют новый мир, освещающий их совместную жизнь. это их идиллия, их жизнь, их собственное сумасшествие и их собственное: я люблю.