Спаси и сохрани

Мать всегда говорила Лулу: не позволяй теням пугать тебя, ведь впереди их лежит слишком много, Господь уготовил тебе тысячи, миллионы безлунных ночей, и бояться каждой из них – мучительно больно. Только следовать ее советам не всегда получалось. С темнотой у Лулу проблемы были давно, еще с раннего детства, когда воображение рисовало во мраке монстров, демонов, любую опасность, способную лишь на страшные дела. Жизнь ее была тихой, похожей на жизни сотен других девочек, живущих по соседству, и страхи у Лулу были такими же. Мать, отец, старший брат, затерянный на окраине небольшого города домик, несколько стареющих тощих кур и две козы – все, что окружало ее в счастливые ранние годы. Соседям, еще не привыкшим к частной собственности, это казалось настоящим богатством, счастьем, ниспосланным с щедрых небес. Только счастье обернулось бедой, когда война крепким солдатским сапогом прижала империю к поборам. Она началась ранней весной, когда первые посевы проклевывались из-под снега, и озимые семена начинали рост. Император не жалел своих подданных, стучал по столу, требовал собрать все, что те не успеют спрятать, и казначеи наведывались даже в самые далекие уголки страны, исполняя его поручение. Сначала у семьи забрали тощих коз, после – и кур, а когда осознали, что им есть, чем здесь поживиться, перерыли весь дом. Лулу помнила, как государственные служащие в накрахмаленных костюмах ползали по полу, отдирали скрипучие старые доски, помогая собственной страже, как они старались говорить холодно, жадными маленькими глазками оглядывая чужой дом. Мука, яйца, запрятанная в дальний уголок погреба кровянка, варенье, нарытый по осени корень лопуха. О, они хотели отдать им все, что было, только бы не забирали самое главное… Когда съестного не осталось, и забрали последнее посевное зерно, в город пришли вербовщики, довольные «сытыми жителями». Солдаты сказали, что раз еда в городе есть, значит, у мужчин найдутся силы, чтобы держать оружие. Казенного, впрочем не осталось, и призывникам следовала взять с собой вилы и лопаты. Отцу и брату Лулу велели явиться в ближайший сборочный пункт, чтобы там получить жалкое обмундирование в виде походных сапогов неверного размера и распределиться каждый в свою точку на огромной незнакомой Лулу карте. Ее детство закончилось тогда, на седьмом лете, когда родные покинули домашний очаг. Лулу росла, и страхи крепли вместе с нею, становились больше, сильнее, злее, давили на нее крылатыми тенями в ночи. Отца и брата забрали, оставив под крошащейся соломенной крышей лишь ее и беременную мать, оставив им нужду и голод, оставив на растерзание мародерам, не верящим в справедливость небес. Страшно было им обеим, страшно, когда тишина заполняла наполненные тяжелым трудом дни, когда первые холода убили последнюю озимую рассаду, когда с войны пришли первые вести – никто не вернется домой. Вокруг лежал неприветливый колючий мир, внутри них – только холод и голод, а зима обещала принести лишь больше потерь. Мать продолжала улыбаться, она всегда улыбалась ей, не скрывая широкой щербинки меж зубов. Щеки ее впали, красивое когда-то лицо осунулось, и последнюю пищу та старалась отдать дочери, лишь бы ее девочка смогла пережить эту зиму. – Вот увидишь, это какая-то ошибка, – сказала мать, получив от жестокого командира уведомление о смерти кормильца. – Они п’гидут, когда кончится война. Солдат много, они не могут точно знать, кто уме'г, а кто жив. Не могут, ну, конечно, не могут... Но никто не явился домой ни в январе, ни в феврале. Город медленно вымирал, все меньше жителей приходили на редкие общие собрания, все меньше людей собиралось под куполом старинной городской церкви, чтобы вознести благодарность небу. Вот и сегодня Лулу с матерью не смогли прийти на службу, оставив молитву в собственном доме. Для малышки то не было первым разом, она уже видела роды прежде, несколько раз. Мать краснела, бледнела, кричала, подбадриваемая сердобольной городской повитухой, а после брала на руки молчаливый сгусток плоти, с грустной улыбкой заворачивая его в старое тряпье. Неживой, каждый раз неживой, ни разу еще не вскрикнувший, а уже мертвый. Кто-то мог бы сказать, что это – проклятье, но Лулу знала, что еще один голодный рот они не смогли бы прокормить даже если бы брат с отцом остались жить под этой крышей. Сегодняшний день был исключением лишь в одном – повитуха умерла в самом начале зимы, погибла от голода, странной смертью. Сегодня матери пришлось справляться одной. Когда воды отошли, и первые схватки озарили дом протяжным женским криком, мать попросила Лулу принести с улицы ведро снега, натопить ей воды, погреть у печи полотенца и устроиться поближе, не отходить от нее ни на шаг. Она не говорила этого вслух, но девчушка понимала: мама ее боится, боится рожать одна. Неужели она не уверена в том, что все пройдет хорошо, и небеса смилуются хоть в этот раз? – П’госто п’гинеси воды, милая, – сказала она перед тем, как опустилась на раскиданные по полу подушки. – Все будет хо’гошо. Мягкий, слегка картавый голос матери еще долго эхом отдавался в разуме дочери, когда та бежала на улицу, голыми руками сгребала обжигающий пальцы снег. Пока та возилась во дворе, в печи затух огонь, пришлось разводить его, бегать в сарай за дровами, бить тяжелые камешки огнива над соломенными нитями. Огонь завораживал. Лулу знала, что в огне таится жизнь, а смерть прячется, укрываясь холодной тенью, Лулу знала, что нужно держаться поближе к огню. Мать не кричала, когда Лулу вернулась с ведром растопленной воды, не кричал и крохотный розовый мальчик, лежащий у ног молодой женщины. Тишина окутала комнату, и холод медленно заполнял ее углы, крался по потолку, стекал по стенам. Лулу уверила себя в том, что матушка утомилась и не может говорить только из-за этого, она устала, она расстроена очередной потерей, а других причин и быть не могло. Ее мать была хорошей, доброй женщиной... Пожалуй, даже маленькой Лулу казалось, что иногда она слишком наивна для взрослой женщины, но ведь это – ничего. Несмотря на наставления матери: «экономь то, что имеешь, растягивай каждый сухарь», девочка зажгла пару свечей, когда на улице нестерпимо стемнело. Этой ночью темнота казалась ей особенно страшной, тени вздрагивали, ложась на бледное лицо молчаливой матери, ветер шептал что-то, гуляя за окном. Над одеялом, которым накрылась роженица, собралась кровавая лужа, алый цветок расцвел над ее опустевшим чревом, раскрылся в полумраке, зацвел. В рыжих волосах матери блестел свет огня, Лулу и сама пригладила кудри, ловя тот же горячий отблеск. На губах женщины навсегда застыла улыбка. Наигранная, исполненная лишь для того, чтобы ободрить испуганную дочь. Полуприкрытые карие глаза ее не горели так ярко, как раньше, свет жизни покинул их, оставалось лишь опустить веки холодной детской ладонью и подарить покойнице вечность, но Лулу сидела у изголовья кровати, не желая поднимать уставшие от холодной темноты глаза. В закрытые ставни стучалась ветка старой яблони, по которой Лулу когда-то лазала с братом, собирая скудный урожай. «Она умерла?», – спрашивал себя ребенок, боясь дать правильный ответ, боясь согласиться, но не имея возможности самой себе ответить: "нет". Тени неумолимо густели, последние полосы сиреневого рассвета покинули широкие небеса, уступая место непроглядному мраку. Когда-то давно мать говорила своей несчастной Лулу: «Когда тебе ст’гашно, милая, нужно молиться. Только молиться. Господь услышит всегда, всегда п’гидет на помощь, он – пасты’гь наш». И верно, всего-то и нужно, что помолиться, и матушка откроет глаза. Девочка сложила ладони вместе, подняв их к небесам, чтобы Бог мог услышать. Заученные много лет назад слова сорвались с приоткрывающихся в шепоте губ, изба наполнилась приглушенным бормотанием. Кто скажет Лулу о том, что произошло на самом деле, кто скажет, что матушка не откроет глаза ни сейчас, ни завтра, как бы горячо Лулу ни просила? Разум нашептывал ей: «Посмотри же, давай, посмотри, заметь уже. Она умерла, она больше не дышит», но легче было смотреть на свечное пламя, представляя, что все хорошо. Тени заплясали вокруг нее, в избе становилось все холоднее. Островок света окружал девчушку, кровать и покойницу, лежавшую в ней, здесь было спокойнее, чем у окна или в темном углу рядом с печью. Дрова кончались быстро, и Лулу не осмелилась подбросить в огонь еще хоть чуть-чуть, пока тлели чернеющие угли... Для этого ведь нужно было бы встать, отойти от матушки, а она просила быть рядом. – Да будет воля твоя, яко на небе… – шептала девчушка, сложив ладони перед собой, продолжая усердно молиться. – …Да придет царствие твое… Молитва продолжала звучать. Какой это круг? Третий? Четвертый? Не пора ли начать просить подмоги? Девчушка открыла глаза, с грустью взглянув на улыбающуюся ей мать, на покойницу, начавшую коченеть еще с час назад. На секунду Лулу показалось, что выражение ее лица изменилось, что женщина смотрит перед собой испуганно, хмуро, опасливо, но то – лишь игра жестокой тени на ее сером безжизненном лице. – Прошу, помоги мне, – прошептала девчушка, снова закрывая глаза, сжимая ладони особенно сильно. – Помоги маме, помоги ее малышу, помоги нам, спаси нас. Матушка говорила ей, что праведников Он никогда не оставит, не бросит в беде, не позволит тем заплутать и оступиться во мраке. Так где же Он был теперь? Лулу повторила молитву, решив, что была недостаточно усердна, что слова ее просто не дошли до Его слуха, что не все должно доставаться так легко… Или все от того, что они с матерью пропустили сегодняшнюю службу? Страх на секунду сковал каждую ее мышцу, молитва прервалась, под ложечкой засосало. А что, если никто не придет? Раньше Лулу видела, как мать молилась ночами, посылая к небесам похожие просьбы. Она ждала с войны сына, мужа, просила о чистой воде, о хлебе, о помощи, а в ответ получила скомканное письмо о потере кормильца, что зачитал ей старый толстопузый бургомистр. Никто не призвал его сыновей на войну, в его доме не забирали последние крохи, а ведь бургомистр посещал церковь раз или два в месяц, с неохотой переваливаясь с ноги на ногу. – Пожалуйста, – шепнула Лулу в последний раз. Но ответа снова не было. Что, если помощь Его не бесплатна, что тогда? Ей нечего отдавать. Девчушка коснулась руки матери, поняла, что кожа ее холодна, словно снег, лежащий под наглухо затворенным окном. Лулу попыталась взять ее за руку, переплести пальцы, как они делали раньше, но не смогла, ее ладонь не выпускала старого одеяла из рук. Новорожденный и сам был холоден, словно ледышка, и когда девчушка взяла его в руки, тут же бросила на кровать лицом вниз. Осознание приходило слишком медленно, со слезами, так некстати подступающими к глазам. – Хоть кто-нибудь… – взмолилась она, опуская лицо к старому соломенному матрасу. – Помогите. Пронизывающий до костей холод не ушел, воздух под крышей оставался все тем же, но Лулу чувствовала, что что-то изменилось здесь, внутри. Ветка старой яблони, скребущая в наглухо затворенные ставни, вдруг перестала стучаться, тишина повисла под крышей, заполняя все своим расплывающимся по полу телом. Лулу не оборачивалась, слыша кого-то за спиной, шелест ткани, ласковый шелест. Старый пол отражал каждый шаг, каждое движение, раньше малышка могла пользоваться этим в своих интересах. Она слышала, когда брат входил в дом, и могла прятаться за печью, чтобы напугать его, она могла угадать, где сейчас взрослые, даже не открыв глаза, могла услышать, кто первым сегодня проснулся и рассказать всем за столом. Вот и сейчас Лулу поняла: кто-то тяжелый бродит там, за ее спиной, идет от двери к родительской кровати, не желая спешить. Этот проклятый настрой, вера в лучшее – все играло с ней злую шутку. Первым делом несчастная подумала, что домой вернулся отец, мать была права, письмо им послали по ошибке. Лулу удержалась от внезапного порыва встать с места, подбежать к гостю и обнять его, зарыться носом в грязную солдатскую форму и зарыдать, жалуясь на нелегкую жизнь. Девчушка не решилась даже смотреть в его сторону, в глубине души она знала, что ничего хорошего уже никогда не случится в этих стенах. – Кто здесь? – тихо спросила напуганная девчушка, понимая, что незваный гость остановился неподалеку от нее, что тот ждет чего-то. – Не тот, кого ты звала в начале, – ответил незнакомый голос. – Но я справлюсь с задачей даже лучше, дитя. Красивый, голос его был слишком приятным, нежным, заигрывающим. Лулу почувствовала, что хочет увидеть говорившего, хочет оказаться ближе к нему, разглядеть, так манил его тон. В старых отцовских сказках опасные лесные бандиты всегда были сладкоголосы и приятны с виду, но ничего, кроме бед, юным девицам они не несли. Малышка не двигалась, взглядом скользила по материнскому лицу, пытаясь запомнить его как можно лучше, запечатлеть в мозгу каждую деталь. Лулу уже знала, что такое смерть, но так близко она видела ее впервые, впервые чувствовала такой резкий запах крови, ощущала присутствие мертвеца. – Твоя мать умерла, твой младший брат, старший, твой отец, все твои близкие родственники… – говорил мужчина за ее спиной. – У тебя никого больше нет, милая. Ты осталась одна. – Я не… Я не «милая», – испуганно заявила Лулу, пытаясь изобразить твердость в дрожащем детском голосе. – Мама сказала, что это – ошибка, что они могли затеряться среди тысяч других солдат, и... – Она обманула тебя, Лулу, – незнакомец выдержал паузу, позволил малышке согласиться с его словами. – А ты сходу начинаешь дерзить и ставить мне условия, да? – издеваясь, спросил незнакомец. – Забавно. Что бы об этом сказала твоя мама, сладкая? – Что все будет хорошо, – ответила Лулу, пытаясь сдержать слезы. Незнакомец громко вздохнул, сделал шаг вперед, одежда его громко шуршала. Лулу понимала, что гость ее одет не по погоде, но дорого и с иголочки, она уже слышала этот шелест раньше, когда пряталась от ищеек императора за старой белой печью. Если незнакомец говорил правду, и небеса оставили ей лишь скорбь, пора перестать плакать у кровати покойницы, перестать бояться, сделать что-то в ответ неприветливому миру. Лулу поднялась с колен, обернулась к говорившему, намереваясь рассмотреть его перед… Перед неминуемой смертью? Когда папа рассказывал ей и брату сказки перед сном, то уверял обоих в том, что смерть – это женщина в черном, женщина, уводящая за собой по длинному светлому пути. Почему же за Лулу послали мужчину? Длинные черные волосы незнакомец стягивал в расслабленный хвост, тонкие губы мужчины расплывались в неприветливой улыбке, на красивом бледном лице выделялись хитро прищуренные черные глаза, не отражающие скудного света. Он больше походил на черного кота, чем на голодного серого волка. Длинный черный плащ скрывал его фигуру, высокого незнакомца нельзя было разглядеть так, как Лулу хотелось. – Будет, она права, – подтвердил мужчина. – Я помогу тебе с этим справиться. Жизнь забрала у тебя все, но ведь ты можешь и забрать что-то у нее в ответ. – Но я звала… – А Он не ответил, – перебил ее незваный гость, понимая, о чем речь. – Он никому не отвечал уже много лет, сладкая, и никому не подаст руки в будущем, уж будь уверена. – Почему? – спросила девчушка, утирая глаза рукавом. – Этого нам знать не дано. Яблоневая ветка вновь постучалась в окно, Лулу отвернулась к закрытым ставням. В голосе незнакомца на секунду отразилась грусть, словно и сам он был не рад происходящему, точно на его зов однажды тоже не нашлось отклика. Девчушка вновь подняла взгляд, осмотрела нежданного гостя. Он казался ей опасным, достойным всех ее страхов, только больше здесь все равно никого не было, оставалось довериться тому, кто явился на зов. Хуже уже не станет, верно? Больше ей и нечего терять. – Лулу, сладкая, я пришел, чтобы спасти тебя от голодной смерти. Знаешь, как долго умирала повитуха? Она обессилела так, что не могла встать с печи, лежала там, на холодной известке, пока желудок ее пожирал сам себя. Неприятно, правда же? – спросил тот, широко улыбаясь. – Я не дам тебе умереть этой смертью. Я помогу. – Просто так? – узнала девчушка в ответ. – У меня ничего нет, чтобы заплатить вам. – Тебе, – поправил ее незнакомец. Улыбка, подаренная ей мгновением раньше, стала шире, мужчина понял, что обратил свой взор в нужную сторону, что забрел в верный дом. Свеча догорала, тени захватывали тоненький огонек на кончике фитиля, оставалось совсем немного, и мрак победит ее пламя. Один щелчок тонких белых пальцев незнакомца, и воск нарос сверху, фитиль вернулся обратно, целый и невредимый, не тронутый языком огня. Взгляд маленькой Лулу наполнился надеждой. С ее близкими произойдет то же самое, они, подобно свечи, вернутся к жизни? – Правильный вопрос, – ответил тот, продолжая самодовольно улыбаться. – Очень правильный. Конечно же, нет, ничего в этом мире не бывает бесплатно. Я пришел сюда, чтобы обменять твою жизнь на твое выживание. – Как это? – спросила сирота, смутно припоминая проповеди в церкви. – Я обеспечу тебя покровителем, организую тебе теплый и сытый дом, научу всему, что умею сам, – рассказывал тот заученную много столетий назад сказку. – В обмен на твою душу, сладкая. Все очень просто. Душу? Лулу не знала, где она может храниться, но холодную дрожащую руку прислонила к груди, чувствуя собственное сердцебиение. Душа… О ней когда-то и рассказывала мама, говорил и старый проповедник, ведущий их приход. Жаль, девчушка плохо понимала, что к чему, и отвлекалась, слушая особенно нудные проповеди, объясняющие природу добра и зла. В тех наставлениях говорилось о правильности поступков, о незримом наблюдателе, о высочайшей цене, о долге, о добродетели. Слишком много, слишком сложно для ребенка ее лет. – Зачем тебе душа, если ты умрешь от голода, сладкая? – спросил незнакомец полушепотом. – Подумай над этим сама, я могу пока уйти, оставить тебя наедине с этими мыслями. – Нет, останься! – попросила Лулу, рукой хватаясь за плащ незнакомца. Его ладонь потянулась к ней, но не для того, чтобы отдернуть. Мужчина ласково погладил девчушку по рыжим волосам, прошептал что-то невнятное, но успокаивающее. Никто другой не пришел, Он не ответил, смолчал на ее слезную просьбу. Лулу смотрела впереди себя, смотрела за тем, как рушится ее жизнь, как на месте будущего растет бездонная черная яма. Незваный гость говорил правду: ей не протянуть здесь долго. Никто из соседей не заберет к себе очередную сироту, дяди и тети кормят червей, а все церковные нищие давно околели без еды и дров. Нигде не найдется ей места. Мать подрабатывала в саду у местного плантатора этой весной, летом и осенью, с наступлением холодов она пару раз выходила чистить снег, еды было мало, но на них хватало почти всегда. Сейчас ее не будет совсем, и несчастной придется питаться топленым снегом. – Что будет с мамой? – спросила Лулу, смотря на мужчину. – Ничего. Она умерла, отправилась к облакам, к своему мужу, сыновьям, дочерям, – ответил тот бегло. – Ничего. – Я тоже хочу, – ответила Лулу. Незнакомец рассмеялся, показывая ряд ровных удивительно белых зубов. Девчушка почувствовала, как у нее задрожали руки, как что-то глубоко внутри сжалось от этого хохота. Сирота отшагнула назад, спиной натыкаясь на изножье кровати. «Ничего», – эхом отдалось в голове девочки, «Ничего, ничего, ничего». Тени заполнили все пространство. В островке света оставался только он, только ее гость, только кровать, в которой счастливая роженица приняла смерть, уснула навеки. Лулу понимала, что человек ждет от нее ответа. – Ты хочешь умереть, сладкая? Умирать не сложно. Страшно, зачастую сильно больно, но сложного в этом нет. – Нет, – вновь утирая слезы, ответила та. – Дурацкий вопрос, никто не хочет умирать. – Тогда не плачь, моя сладкая, это совсем не обязательно. Только скажи, что согласна, и я о тебе позабочусь. – Как о дочери? – Лучше, – ответил мужчина. «Как заботилась она», – подумала Лулу, глядя покойнице в глаза. Ее холодная улыбка становилась все шире, тени делали свое дело: в них все становилось страшнее и хуже, в них лицо матери и ее новорожденного малыша походили на лица двух смеющихся демонов. Они следили за ней, и мертвые холодные губы будто бы двигались в темноте. Девчушка отвернулась, чувствуя, как слезы вновь заполняют глаза. Никто не придет, но вот оно – спасение, он готов протянуть руку и помочь, приютить ее, воспитать, как собственную дочь... И просит за это то, что Лулу не нужно, сущий пустяк, безделушку. – Я согласна, – ответила девочка, не понимая, на что подписывает договор. – Только я хочу увидеться с мамой еще хоть разочек... – тихо попросила она. – Это – мое условие. – Принято. Отныне и до конца дней твоих, Лулу, ты принадлежишь плоти моей, – произнес незнакомец, протягивая девочке руку. – Однажды вы с матерью обязательно увидитесь, даю тебе свое слово, – усмехнулся демон. – Сегодня Молох останется голодным. Я – Бальтазар, можешь так ко мне и обращаться, сладкая. И, как я понимаю, послезавтра тебе уже исполнится восемь лет? – спрашивал демон, вновь поглаживая ребенка по спутанным рыжим волосам. – Солидный возраст.