Спаси и сохрани

Лулу никогда прежде не считала себя обворожительной, самой красивой, просто красивой. Непослушные кудри рыжих волос, глаза – темные, не такие, как у принцесс в сказаниях старых повитух, на щеках – ямочки... Она всегда была чуть выше среднего, слишком худая, если сравнивать с ровесницами, она находила себя если и не безобразной, то лишенной определенного шарма. «Определенного» – того, что нравится большинству. Но ведьмы и прислужники тьмы не были частью той реальности, что разделяла идеалы из сказок. В этом ее смогла убедить матушка Вальпурга, возлагавшая на свою подопечную большие надежды. Нельзя сказать, что спина Лулу прогибалась под их тяжестью, а плечи нестерпимо болели. Сохранившая критическое мышление, пусть и держа его глубоко внутри, ведьма частенько игнорировала прямые инструкции, достигая результата собственными силами. Пока ей удавалось, ковен не возражал. – Этот демон избаловал тебя, – как-то раз заметила одна из старших сестер. – Только дальше будет лишь хуже, не надейся на снисхождение, как любимица. На снисхождение в чем? Лулу не спрашивала, ее мало интересовали угрозы, переданные через «прорицания» заклятых подруг. Несмотря на то, что ведьм учили быть друг другу сестрами и опорой, находились те, что ненавидели всех вокруг. Лулу сидела напротив зеркала, расчесывая длинные рыжие локоны, пытаясь уложить их в косу. «Или это будет уж слишком по-деревенски?», – спросила она себя, понимая, что больше узнать не у кого. Черный цвет снова оттенил ее бледность, огненно-рыжие волосы казались чересчур непокорными, яркими для скорбящей вдовы. Иногда ей казалось, что уместнее было бы остаться без волос вовсе. Лулу частично скрыла их целомудренным чепцом. Ведьма провела кисточкой из беличьего меха по собственным щекам, оставляя на них следы румян. Ей нельзя выглядеть слишком болезненно, нельзя не привлечь внимания своей кротостью. Кротостью и печалью. Нужно казаться всем вокруг манящей, но целомудренной. До чего сложно держать баланс… Лулу в очередной раз взглянула на себя в зеркало, пытаясь надуть губки так, чтобы они казались дрожащими. Она хорошо знала, как следует привлечь священника, его гнилую жестокую душу: изобразить невинность, которую следует развратить. Разве не за этим они поступают на службу? Застегивая ворот черного платья до самого подбородка, Лулу все еще пыталась скрыть пламя собственных волос, убрать непослушные локоны. Тщетно. Закрыв глаза на свой «недостаток», ведьма плотнее запахнула тяжелое холщовое пальто и вышла на улицу, пообещав себе завтра заглянуть на рынок за маслом для волос. Соседи приходили к ней для знакомства, но Лулу, придерживаясь легенды, соблюдала траур по мужу и не могла принимать гостей или стать чьей-то гостьей, даже если бы хотела развеять скуку и пообщаться со смертными. Она мило побеседовала с пожилой четой на пороге собственного домишки, выслушав несколько добрых историй о бывшей хозяйке этого дома. Благо, эти люди не знали, кем именно была старая карга, вернувшаяся в объятья демонов. Увидев на улице знакомые лица, она поздоровалась с ними первой, учтиво наклонив голову в бок. Соседи повторили ее жест, и Лулу позволила себе кроткую улыбку, растянув губы на четко выверенную длину, ни миллиметром дальше. Ей нельзя быть ни сухой, ни слишком эмоциональной, ей нужно держать баланс, этот проклятый баланс, идеально удаленный от обоих полюсов настроения. Идя по вычищенной улице меж двухэтажных каменных домов, ведьма удивлялась потоку людей, хлынувшему на службу в это воскресное утро. Казалось, что весь город следует сюда, в эту маленькую церквушку сейчас. «Здесь больше народу, чем было во всем городке, что когда-то был мне домом», – напомнила себе Лулу. Только… Только неподалеку от темно-каштанового шпиля виднелся и другой, а после него – третий, столь же высокий, будто создавая конкуренцию, словно у торгашей на рынке. Отчего же горожане выбирали для себя это святилище? О, ведьме захотелось выяснить. Неужели святость здесь имеет больший вес, чем в соседнем здании? Неужели лавки оббиты гусиным пухом? Лулу старалась держать голову низко склоненной, чтобы людям вокруг казалось, что под ее глазами лежат тени, следы ночных слез. Траур, пусть она выглядит скорбящей вдовой, пусть походит на молодую девушку, лишившуюся не только мужа и защитника, но и надежды. Смертные ведь верили, что женщина живет лишь до тех пор, пока живет ее дражайший муж. Здесь под ногами не было гравия, и соседи шагали тихо, будто тени в раю. Процессия походила на траурную, и если бы Лулу осмелилась бесстыдно вглядываться в лица окруживших ее людей, смогла бы заметить покой, занимавший их в эту минуту. В городке, помнившем ее рождения, на службу люди шли воодушевленными, желающими сплетничать и нарушать заповеди, изливая гнев на головы друг друга. Здесь же царили другие порядки. И церковь здесь была совсем другой. Окна занимали все пространство, стены большей частью состояли из высоких витражных окон, изображавших самые чтимые библейские сцены. Позади трибуны, с которой должен вещать пастор, Лулу смогла увидеть статую пророка, раскинувшего руки, будто для объятий, по обе стороны от него расположили вазы, в которых ждали букеты мелких полевых цветов. Лавки заполнялись быстро, и взгляд девушки блуждал от одного места к другому. – Миссис Лилак, полагаю, – раздался голос позади Лулу, и та повернула голову. – Приятно вас здесь встретить. Не думала, что вы так быстро освоитесь и придете на службу. Дама, поздоровавшаяся с ведьмой первой, оказалась чуть ниже ее ростом, чуть полнее, взгляд ее серых глаз скользил по фигурке Лулу, изучая ее. Скромное черное платье скрывало каждый сантиметр кожи «вдовы», перчатки плотно облегали белые пальцы, ворот застегивался у самого подбородка. Женщина вглядывалась в ее лицо пристально, очевидно, собираясь рассказать всем соседям о своем впечатлении. На лице девушки тонкой кистью актерства вырисовывалась раздирающая душу печаль. Про себя Лулу отметила, что ее новая знакомая не стремится выглядеть скромно. – Благодарю, миссис… – Миссис Джин. Меня зовут – Марта Джин, – представилась женщина, позволив себе легкую улыбку. – Будете так любезны сесть со мной? – Да, с большой радостью. Признаться, я немного сражена величием церкви, и не знала, где найти местечко. – О, в божьем доме место есть каждому страждущему, – ответила женщина, беря Лулу под локоть. Юбки ее наряда шуршали, накрахмаленные донельзя. Ведьма ждала, что одинокая леди в синем платье расскажет ей о жизни города, о соседях, о себе, но та хранила гробовое молчание, будто боясь, что звук ее грешного голоса вызовет божий гнев. Люди вокруг тоже молчали, озираясь к выходу, ожидая начала службы. Лулу невольно повела плечами, устраиваясь на место, с которого было видно весь зал. Зал, полный прихожан, ждущих, когда слово божье опустится им на плечи. – Я слышала, пастор здесь очень приятный, – произнесла девушка тихо, смущаясь звука собственного голоса. – Все верно, – кивнула женщина, не повернув к ней головы. – Отец Валентин – прекрасный оратор, еще более прекрасный человек и пример для подражания. Он… О, он – как самаритянин, готов отдать последнее. Вы скоро увидите своими глазами, он никогда не опаздывает. Женщина улыбнулась, а Лулу проследила за ее взглядом: та смотрела в лицо статуи пророка, будто ожидая, что та вот-вот заговорит. Выгнув бровь, ведьма спиной прислонилась к спинке лавки, чувствуя, что в здании становится жарко от напора сотни дышащих в унисон людей. Свет, проходивший сквозь окрашенное стекло, и сам становился цветным. Розовато-красным, где-то – яро-желтым или оранжевым, точно пламя пожара. Марта не обманула, долго ждать Лулу не пришлось. Легкие, еле слышные шепотки стихли, прихожане замолчали, ведомые единым порывом. К трибуне поднялся человек, и черные полы его рясы подметали идеально вычищенный пол. Совсем юный, свежий, неиспорченный… Взглянув на него, Лулу не сдержала вздоха разочарования, ей странно было видеть в роли святого отца кого-то столь... Интересного. Волосы ее новой цели оказались светлыми, как у херувимов, изображаемых подле убиенных святых. В его светло-голубых глазах словно потерялась частица ждущего каждого праведника неба, таилась божественная благодать. Юноше, чей голос озарял церковь вновь и вновь, едва исполнилось двадцать два, если судить по его хорошенькому личику. – Братья, сестры, дети мои, – начал он, оглядывая зал с невероятной любовью, точно собираясь обнять каждого из пришедших, каждого прижать к своей груди и перенять печали, чтобы растворить их в наслаждении. – Я рад приветствовать вас сегодня. Люди выпрямляли спины, стараясь сидеть ровнее, многие подавались навстречу словам юноши, будто желая ощутить их вкус. Лулу почувствовала, как в ее душе растет что-то… Что-то доселе неизвестное, отчаянно напоминающее покой, утраченный много лет назад. Пока священник говорил, ей казалось, что мать никогда не умирала, что вот сейчас она обнимает ее, прижимает к груди. Пока пастор дарил прихожанам наставления, Лулу чувствовала себя дома, в уюте и тепле, ей казалось, будто Бог никогда не отворачивался от нее. Словно те несчастные роды разрешились благополучно, словно отец вернулся с войны, словно брат снова был дома, и все они собрались за обеденным столом. Будто она никогда не продавала душу демонам, будто не жила несколько лет под покровительством тьмы и самого жестокого из ведьмовских ковенов, будто не варила в котелке человеческую плоть, привыкая ко вкусу страдания. – Возблагодарим же небеса за то, что собрались здесь сегодня. Пастор, служащий когда-то в церкви ее родного городка, не позволял себе расточать улыбки на проповеди. Лулу видела его лишь угрюмым и отчужденным, считающим себя выше суетной толпы нелепо выглядящих грешников. Юноша же, сейчас стоявший у трибуны, хранил на лице выражение умиротворения, счастья, смирения. Будто действительно верил в то, что говорит. Говорил он о справедливости, приводя в пример очередную библейскую истории о мудром царе, вершившим честный суд. Лулу знала ее, но прежде не слышала, чтобы священник дополнял историю собственным мнением, чтобы давал комментарии поступкам святых, чтобы судил их так, как судит лишь Господь, которому смертным следует поклоняться. Не было ли это… Богохульным? Свой вопрос Лулу было некому задать, ведь люди, пришедшие с нею вместе, благоговейно молчали, соглашаясь с происходящим без возражений. И ведьма могла понять их. Слова, что пастор расточал, будто стоя на пьедестале, завораживали и ее. Она не знала, с помощью какой магии, но слова его западали в душу, чтобы осесть в ней покалывающим изнутри теплом… – Знаю, знаю ваши чувства, милая, – проворковала женщина, сидевшая рядом. – О, все мы, придя сюда в первый раз, вначале теряли дар речи. Должно быть, негодование отразилось на ее хорошеньком лице, ведь вслух Лулу не просила комментариев. Она смущенно отвела взгляд, понимая, что проповедь кончилась, и люди, в кромешной тишине церкви, принялись подниматься с мест. Нехотя, никто не желал уходить отсюда. В урну, установленную у выхода, кто-то бросал звонкие монетки, некоторые из горожан оставляли склянки с молоком или маслом. – Признаюсь, я… Я поражена глубиной, – сказала ведьма, пытаясь не скрыть волнение, но усилить его в ее глазах. – Его слов, его веры. – О, я вижу, – отвечала ей прихожанка. – Боюсь, что со временем это смятение рискует лишь стать больше и крепче. Позвольте мне представить вас нашему пастору? – Я была бы безмерно рада. Лулу улыбнулась искренне, решив, что знакомство с этой леди – большая удача. Если бы ей самой пришлось подойти к молодому богослужителю, тот мог бы воспринять ее как развязную, не стоящую и капли внимания особу. К чему начинать охоту на зайца, которого так влекут силки? Сейчас же Лулу предстанет перед ним в совершенно другом свете, будет в его глазах добычей, яблоком, что зреет на самой макушке запретного древа познания. – Он с нами не так давно, но уже собрал множество последователей, если это слово уместно для описания всех нас, его прихожан, – сетовала женщина. – А в вашем родном… – О, наш священник отбыл в мир иной незадолго до того, как я покинула родные места, – изобразив грусть, рассказала девушка. – Я, знаете… Все там напоминало мне о муже… – Разумеется, разумеется! Бедная вы, милочка, очень вам соболезную. Такая юная и такая одинокая, – женщина позволила себе положить руку на плечо Лулу и тут же убрать ее, будто надеясь ободрить. Но ведьма ощутила себя грязной от ее беглого касания. Из-за того, что в словах Лулу оказалась доля правды. Она бежала, бежала из дома как раз после того, как их священник отбыл в мир иной, а нового еще не успели прислать. Ведь если бы Лулу медлила, длань господня сжалась бы на ее шее так сильно, что самой ведьмы не было бы сейчас здесь. Дома на ней висело тяжкое обвинение. Изображать скорбь ей было не ново, на каждых городских похоронах приходилось грустить, пытаясь вспомнить об усопшем хоть что-то хорошее. Только Лулу, будучи ведьмой, разбиралась в человеческих душах глубже, ведала их пороки. Она знала, кто из соседей воровал, кто насиловал, кто тиранил домочадцев. Сложно было сказать хоть что-то хорошее о том, кто ничего и не стоил. – Отец Купер, – тихо заметила женщина, остановившись за пастором, повернутым к уходящим прихожанам спиной. В плечах он оказался чуть шире, чем было видно с места, на котором в тени оставалась Лулу. Девушка невольно поправила манжеты своего черного платья, прикрывая глаза, будто в смущении. Будто? Молодой человек действительно заставлял ее чувствовать внутри себя странный дискомфорт. Священник оборачивался медленно, его будто отрывали от дел. Но каких? Юноша. Рассмотрев «объект» вблизи Лулу поняла, что он – только юноша, едва ли старше ее на три или четыре года. «Ничего серьезного», – пронеслось в ее голове. Пастор оказался красивым, красивым и молодым, а это сочетание толкало к греху даже самые чистые души. Наверняка за юным отцом уже ходили по пятам грехи прошлого, Лулу оставалось лишь откопать их, лишь подвести его к обрыву, чтобы тот сам спрыгнул низ. – Миссис Джин, – кивнул тот, улыбаясь женщине. – А вы, мисс… – Миссис, – добавив голосу грусти, поправила Лулу. – Миссис Луиза Лилак, – закончила она, потупив взор. – Миссис Лилак живет у нас меньше недели, отец. Она, как добрая христианка, хочет присоединиться к вашей пастве, – говорила женщина бодро, точно чувствуя в этом свою заслугу. – О, прошу прощения, всем нам свойственно ошибаться, – заметил юноша, явно смущенный тем, что заподозрил Лулу в девичестве. – Я рад, бесконечно рад помочь еще одной заблудшей душе. Священник улыбнулся, линия его тонких бледных губ искривилась, один из уголков приподнялся вверх. Взгляд его голубых глаз не скользил по фигуре новой знакомой, не изучал изгибы тела, спрятанные за ее платьем, не пытался насладиться красотой, как это обычно делают мужчины его возраста и старше. Нет. Священник смотрел на нее так, как пастух смотрит на сбившуюся с пути овечку. С легкой долей беспокойства, но пониманием: скоро он направит ее на истинный путь. – Полагаю, вы сейчас очень нужны миссис Лилак, как никогда в жизни. Видите ли, она не так давно овдовела, – сетовала новая знакомая Лулу, точно примеряя ее горе. – О, потерять мужа, будучи такой юной и прекрасной… Без детей! Будто муж и дети могли принести счастье. Лулу невольно вспомнила свою семью, решив, что ее матери нравилась отведенная обществом роль. Но можно ли было сказать то же о соседских хозяйках? Большая часть их мужей пила, просаживала деньги в покер с соседями, ходила «в гости» к вдовам, чьи мужья полегли на войне. Они не были счастливы, не тонули в любви и заботе, от мужей они получали лишь упреки и синяки, и если бы Лулу вышла замуж за одного из соседей, ей пришлось бы жить так до конца своих дней. – Вы бесконечно правы. После потери близких мы особенно уязвимы для темных мыслей, темных сил, если вам будет угодно… – говорил он, не отрывая взгляда от Лулу. – Темных сил? – спросила девушка, не позволяя себе самодовольную улыбку, улыбку, которой был достоин смертный, толкующий о том, чего не может понять. – Верно, миссис Лилак. Если есть Господь, ведь есть и дьявол, и я, как рыцарь божий, призван бороться с ним здесь, на земле. Лулу отчаянно хотелось рассмеяться. Она знала священников, видела их, одному помогла отправиться к праотцам, к Богу, «если вам будет угодно». Ведьма хорошо понимала, что если священники и несли свет, то только свет золота в собственные карманы. Сборы все чаще тратились на их нужды, служителями церкви не соблюдались посты, а уж о злоупотреблении властью… Будь у Лулу возможность, она бы вступила с отцом Купером в долгий спор, медленно растаптывая каждый из его рыцарских аргументов. – Вы умеете отгонять злые силы? – спросила девушка тихо, чувствуя, что не получает одобрения своей новой знакомой. – Вера умеет многое, миссис Лилак, – улыбнулся священник. Его золотые волосы сверкнули в красноватом свете солнца, лучи которого прошли сквозь разукрашенное стекло. Пастор улыбнулся, на щеках его показались ямочки, и взгляд светло-голубых глаз метнулся в сторону. Прихожане медленно покидали церковь, люди расходились, лишь слегка перешептываясь, не позволяя себе говорить в полный голос. Служба кончилась, и у него, должно быть, найдутся другие дела. – Я буду рад, если вы найдете в этих стенах утешение или защиту, – говорил священник, уже отвернувшись от нее. – Двери церкви открыты ежечасно, каждый день, миссис Лилак. Каждый – почетный гость, которого ждут. – Спасибо вам за уделенную минутку, отец Купер, – улыбнулась пожилая леди, вновь беря Лулу под руку. – Ну не чудесен ли наш священник? – спросила она уже тише. – Да, да, миссис Джин, – кротко улыбнулась девушка, чуть сжимая пальцы, замечая, что один из ярко-рыжих локонов все же выбился из-под чепца. – Он – очень интересная личность. Интересная… Зачем такому красивому юноше идти в священники, добровольно отказываться от мирских благ? Во имя чего? Лулу не могла понять, что именно, но в преподобном пряталось что-то… Что-то родное, что-то до боли знакомое ей, что-то, к чему так сильно тянуло. Девушка закусила губу, перешагивая высокий порожек, она шла до развилки медленно. Охота обещает быть интересной, даже если ведьмы недоговорили Лулу что-то важное.