he told me i was holy

Тодороки уверен на сто десять процентов, что так называемая счастливая и беззаботная жизнь, о которой любят трепаться по большей части смертные, прошла его стороной. Даже не так — пробежала мимо, послав далеко и надолго, хотя он и является человеком наполовину. Нечестно. Совсем нечестно — Шото в своей жизни не загрыз ни одного существа Божьего, хотя шансы выпадали миллион раз. А он сидел, как послушная псинка, сидел и молчал, жадными глазами смотря, как Тойя и Фуюми секундными рывками выдирали мясо из шеи и захлебывались манящей кровью. Даже отец, этот чокнутый придурок, не смог разбудить в своем сыне величайшем творении жажду крови — и продолжал находить трупы диких и обескровленных животных по всему периметру леса. Тодороки множество раз думал, к чему он тут вообще — в огромном особняке, рожденный смертной женщиной от сильнейшего вампира, которому взбрело в голову создать непобедимое оружие, неподвластное никому и ничему. Энджи шел к своей мечте не одно столетие — ни одна смертная женщина не была так сильна, чтобы выносить дитя смерти, и погибала в сильнейших муках, как и сам недоношенный плод. Но потом... Рей смотрела на него без страха умереть, она не боялась — лишь бы только этот убийца не трогал ее семью и родных. Остальное — неважно, совсем неважно. Подчинив себе «принцессу», вампир разошелся не на шутку — его новоиспеченная жена и инкубатор в одном лице для будущего сильнейшего гибрида корчилась в боли, когда сидящее внутри существо — язык не поворачивался назвать тот гибрид ребенком — изнывало от голода, требуя свежую кровь. И смертная женщина ее пила — стоило только показать на нужного человека, как к вечеру его уже никто не мог найти — обескровленный труп сжигали. Будущее творение отвергало человеческую пищу, и Рей было тяжело, когда вампирский ублюдок начинал рвать ее изнутри. Тойя — так величаво окрестил ребенка вампир — не стал нужным экспериментом. Первенец оказался полностью вампиром, игнорирующим человеческую пищу и ненавидящим солнечный свет. Рей плакала, когда осознала ошибку — ее развороченное нутро горело огнем после вампирского выродка, но взгляд Энджи твердо говорил, что они попробуют еще. Женщину спрашивать никто не будет, ведь «это твоя плата за невредимость родных». И Рей, глотая слезы, это приняла, а потом они попытались еще раз. И еще. Второй ребенок оказался девочкой-омегой и также презирала человеческую пищу. Энджи окрестил ее Фуюми. Третий ребенок вышел самым ужасным — Нацуо ненавидел кровь и отца, ведь, несмотря на сильные вампирские гены, оказался полностью человеком. За все эти годы, пока Рей вынашивала детей, она заметно сбавила в весе, и волосы ее, некогда мягкие и снежно-белые, посерели до неузнаваемости. Радостная и палящая жизнью девушка превратилась в скелет, истощенный без нормальной пищи и постоянного употребления крови. Детей своих она, однако же, не побоялась брать на руки, а Нацуо — кормить грудью. Они не виноваты все же, что родились таким путем, и цель их жизни была бы стать сильнейшим существом планеты, если бы они родились с нужным набором ген. Два вампира и смертный малыш чувствовали ауру любимой матери — поэтому возненавидели отца, этот замок и свою беспомощность, потому что Рей была беременна четвертым. И он — этот четвертый ребенок — оказался полувампиром и получеловеком. Существом с нужными генами, такой слабый в детстве, любящий солнечный свет и умеющий передвигаться на высокой скорости. Смотреть на него было невыносимо — маленький Шото с необычным цветом глаз и волос тянулся к Рей, ожидая свою порцию ласки, но она все никак не приходила, и мальчик не понимал почему. Вон, Тойя с Фуюми пьют кровь, Нацуо ест рис, а он, он может и первое, и второе! «Мамочка, люби меня.» Тодороки-младший тянет крохотные ручки к смертной женщине, провозглашенной его матерью, и неловко улыбается, показывая маленькие клыки, потому что «мама-мама, я хочу, чтоб ты взяла меня на ручки, как и Нацу!». Но взгляд Рей не такой, какой должен быть у любящей матери — он дикий, нездоровый и... Шото кричит, потому что женщина плескает в него святой водой, и, кажется, именно с этого момента понятие «счастливой жизни» обходит его стороной.

***

«Эти стены и сам замок — сущий кошмар», думает скучающе Тодороки каждый день, обходя в тысячный раз поместье и не находя там ничего нового. Может, заявиться к Нацуо и погулять? Или к Фуюми? Тойя ведь давно ушел — после смерти матери его не удержали ни слезы нээ-сан, ни просьбы брата, ни сам Шото, которого надо было оберегать и не отдавать в руки отца-тирана. Поговаривали, что старший ребенок Тодороки отправился в Европу, но слухам верить же нельзя. Шото поправил тонкую белую рубашку и встал, держа курс на сад — сейчас был разгар дня, и отца на улице он не встретит. Можно было бы попросить Нацуо сопроводить парня на время прогулки, чтобы было нескучно, но у брата, скорее всего, и своих дел полно. Тодороки вздохнул свежий воздух, ощущая себя живым. В замке пахло сыростью и железной кровью, и дышалось там чертовски тяжело. Приветливо шуршала ярко-зеленая трава, ветер носил по всем сторонам опавшие в некоторых местах листья, а в большом прудике, который так любила мама, сонно плескались карпы, ожидая еды. Обычно их ночью выходили кормить прислуги, ведь кроме младшего отпрыска Тодороки и Нацуо никто не мог выходить на улицу днем. Шото прикрыл серый глаз, когда на него пал лучик солнца, и довольно заурчал, как домашняя зверушка. От матери ему достались самые лучшие черты — любовь к человеческой гречневой лапше, яркому солнцу и ласковым пушистым котам. Энджи был против любой живности, которая дышит, ибо считал, что это всего лишь закуска. Для одинокого человека-вампира пропускать меж оледенелых пальцев мягкую шерсть, чувствовать, как под плотной кожей подрагивают нежные подушечки лапок и слышать биение маленького сердечка было лучшей наградой. Благо, как-то ночью в комнату постучалась Фуюми, вывела его в сад и показала, что принесла нового обитателя — серый пушистый кот с оборванными ушами и шрамом на носу недовольно оглядывал новый дом, которым теперь ему послужит огромный сад, и скептически оглядел прибывшего парня. Откуда и зачем Фуюми приволокла любимому младшенькому кошака, девушка не говорила, но поручила Шото ухаживать за ним и не давать в обиду, или какой-нибудь прожорливый слуга не побрезгует линявшим обжорой. — Полночь, — тихо зовет кота Тодороки и, сойдя с крыльца, садится на траву, опаляя себя солнечными лучами. Из-за фонтана выходит довольный жизнью кот, мурча, и, заметив хозяина, спешит к нему. Полночь кот хоть и старый, но очень игривый, и даже Шото порой устает. Кот бесится, если вампир не обращает на него, по кошачьему мнению, достаточное внимание и то кусает, то царапает. Вреда это коже, конечно же, не приносит никакого, но злая реакция кота, что хозяина нельзя проучить, заставляет невольно улыбнуться. Шото уже привык. Привык ничего не чувствовать, ведь невероятно мало явлений, которые могут повредить вампиру — пускай он наполовину и... «Мамочка, почему?..» ...человек. Шото хмурится, втягивая носом воздух и зло щетинится. Пахнет грязной псиной, сырым мясом и хвоей — на территории чужак, он настолько близко, что воздух вокруг становится невыносим. Воняет по полной, и у Шото едва глаза не слезятся. Кроме вампирского чутья, парню не повезло родиться еще и омегой. Феромон альфы проникает в рот, и в животе тугим узлом скручивается крошечное «хочу». Тодороки шипит, берет кота за подмышки и отходит в сторону. Сзади с крыши кто-то прыгает на голову горгульи-фонтана, и Шото ведет от вони. — Привет, прин-цес-са! — клыкасто облизывается незваный гость, корябая когтями каменную уродливую голову. Камень мелко крошится под натиском холеного оборотня. — Как поживаешь? Бакуго так приветлив, что хочется блевать, и Шото в который раз задумывается — оборотень ведь не человек, значит он сойдет за животное, значит Тодороки не будет стыдно, если он «случайно» загрызет псинку? Кацуки, похоже, читает его мысли и спешит убрать когти, цепляясь за камень ладонями. Его золотистый хвост ходит из стороны в сторону, показывая, что хозяин рад или, на крайний случай, возбужден. Шото же такой радости от встречи с давним знакомым не разделяет. Они с Кацуки знакомы с раннего детства, потому что оба были сыновьями глав сильнейших кланов, но Тодороки относился к вампирам, а Бакуго — к оборотням. Их же отцы и подписали мирный договор о ненападении, но этот золотистый щенок столько раз говорил «я разорву тебя голыми руками, кровосос», что Шото сбился со счета. Они дрались все детство, а позже омега посчитал нужным перестать отвечать на поддевки Кацуки агрессией. Их надо было игнорировать. Но от этого Бакуго только с годами свирепел все сильнее. — Что ты тут забыл, Бакуго? — низко прошипел Шото, убирая кота за спину. Полночь недовольно зашипел и вскарабкался на плечо, оставляя зацепки на тонкой рубашке. Оборотень оскалился. — Кто тебе вообще раз... — Я забыл тут свою самку, Тодороки, — довольно зарычал Бакуго. Его уши-локаторы, такие же золотистые, как и хвост, дернулись в сторону, прислушиваясь. Красные глаза пробирали до мозга костей, и Шото даже мог бы сжаться, если бы это было что-то новенькое. — Моя самка прячется в этом огромном гадюшнике, но я знаю, что она любит такую погоду, так что смог застать ее, играющую с этим... паразитом. Полночь недовольно замяукал, вцепившись когтями в плечо. Тодороки сжал кулаки — будь он оборотнем, то, непременно, завилял бы хвостом, требуя драки за территорию. Увы, грызть глотки за что-либо он считал ниже своего достоинства, поэтому уже давно отказывал в услаждении Бакуго подраться. А после такого «деликатного» отказа до Кацуки дошел еще один момент — если убрать, что Тодороки его сильнейший противник, то останется только течная самочка. Красивая, черт бы ее побрал, течная самочка с алебастровой кожей, разномастными глазами и такими изумительными бедрами, что оборотень слюной исходится. Хотеть Тодороки — не что-то необычное, и Шото должен сам об этом знать, ведь, ввиду своей природы, видит себя в зеркале. Однако и это не то — в услаждении Бакуго потрахаться Шото тоже отказывал. Меньше, чем подраться, но отказывал. Наследник клана оборотней не вырос еще, чтобы надеяться, что под него получеловек-полувампир с радостными воплями ляжет. — Ищи себе сучку в другом месте, — жестко сказал Тодороки, не сдвинувшись ни на миллиметр, когда Кацуки спрыгнул со статуи и, потянувшись, отряхнул любимую зеленую парку. — Тут тебе даже кот не рад. — Мне льстит, что я ему не нравлюсь, — довольно рыкнул Бакуго, подходя к Тодороки. Полночь испуганно пискнул и спрыгнул с плеча хозяина, убегая прятаться. Трусливый комок меха. — А насчет «другой сучки» мы еще посмотрим. Видимо, старик пока что не осчастливил тебя новостью. Тодороки скептически выгнул бровь, перехватывая чужую руку на полпути к лицу. Эта плешивая собака что, вздумала его погладить? Каков нахал! Шото иногда так хочется перегрызть ему глотку, что порой забывает, что пообещал никого, кроме дичи, не использовать в качестве пищи. Но сейчас кажется, что Бакуго сам напрашивается на хороший укус в сонную артерию. — Какой еще новостью? — задал вопрос Шото, сжимая чужую теплую руку. Из пальцев вылезли бритвенно-острые когти, и вампир сглотнул. Драка? Сейчас? — Перед тобой твой потенциальный муж, альфа и папочка будущих щенков, — оскалился Кацуки, вырывая руку из захвата и схватывая отпрыска Старателя за шею. Воздух вышел из легких Тодороки, — хоть он и «полу», но сердце его бьется, а легкие расширяются, требуя кислород — и парень захрипел, пытаясь вырваться. Бакуго как с цепи сорвался — и висящий на его шее ошейник не в счет. Он озверел. Хвост его стал мотаться из стороны в сторону, показывая, как Бакуго рад, а уши в предвкушении прижались к непослушным волосам. Бакуго по-собачьи высунул наружу розовый язык и размашисто лизнул в щеку вампира. Шото противно скривился. — Что, не нравится? — хрипло рассмеялся Кацуки, игнорируя тот факт, что Тодороки уже разодрал рукав парки и дошел до плотной кожи, стараясь добраться до костей предплечья. — Или, может, хочешь, чтобы я облизал тебя в другом месте? Всегда было интересно узнать, с каким лицом ты кончаешь... — Закрой свой рот, — холодным тоном приказал Шото, сжимая до черных синяков руку. Еще немного, и можно было бы услышать треск, но Кацуки, ухмыльнувшись, убрал конечность. На шее заалели следы от пальцев. — Еще хоть раз посмей тронуть меня, и я... — Нажалуешься папочке? — ухмыльнулся оборотень, потягиваясь. Он зевнул, отворачиваясь от полувампира-получеловека, который все никак не мог насладиться спасительным кислородом, и вновь запрыгнул на фонтан-гаргулью. Хвост его воинственно распушился, как у кошки, но Шото знал, что Бакуго та еще псина. — Завтра увидимся, двурожая кровососка! Послышался тупой хруст камня, и Кацуки одним сильным прыжком оказался на крыше поместья, умудрившись окончательно отломить фонтану голову своими тяжелыми берцами. Еще бы чуть-чуть — и эта противная на вид горгулья разломилась бы пополам. Тодороки злобно сплюнул на траву, потирая шею и заметил, что на плече куча зацепок — Полночь постарался. У Шото заурчало в животе — пробужденный голод прямо говорил, что неплохо бы завалить в лесу какую-нибудь косулю или большого оленя. После встречи с Бакуго Шото спешит забить желудок любой кровью дичи. У него не поднималась рука убить и съесть человека — не поднимается рука убить в себе последние остатки матери, облившей его святой водой. — Шото! — испуганно доносится из поместья голос сестры, и Полночь, прижимая оборванные уши к голове, спешит скрыться под каким-то кустиком. — Чем так воняет? «Псиной», думает Тодороки, не говоря ничего вслух. «Надоедливой и блохастой псиной». Твоим потенциальным мужем, альфой и папочкой будущих щенков.

***

Бакуго не шутит. Вообще он никогда не шутил и не врал, потому что считал это дело последним. Да, он мог избить до полусмерти или убить к черту, но врать — никогда. Тодороки стоит за отцом рядом с Фуюми и первый раз в жизни хочет, чтоб Кацуки соврал. Хочет, чтоб серьезный голос отца, зашедшего в его комнату без стука, говорящий о «приведи себя в порядок, у нас гости», остался воображаемый. Хочет, чтоб Бакуго, стоящий впереди уже не в своей горячо любимой парке, а в дорогом черном костюме, исчез или просто не приходил. Хочет, чтобы Фуюми, его любимая нээ-сан, сделала хоть что-нибудь, — но что она может? — Я думаю, — тяжело начинает отец, и Бакуго, стоящий прямо перед ним, улыбается, по-волчьи скаля зубы. Это совсем не означает, что у Кацуки нет манер, просто он не считает нужным их показывать. — Что правильно решил, взяв тебя на эту роль. Ты — сильнейший оборотень в этих краях, поэтому... У Тодороки слезы в глазах — неужели, его отдает замуж отец?! Замуж за оборотня?! За грязную паршивую псину, которая не может вести себя достойно? — Ваш ребенок станет самым сильным, — серьезно выдает отец Кацуки, добротный старый волк, сжимая плечо лыбящегося отпрыска. — Мы с Тодороки-саном все обговорили, и я надеюсь, что... — Все хорошо, отец, — слащаво выдает оборотень, ощетинившись. Он не успевает глотать слюну, потому что понимает — сначала бракосочетание с потенциальной самкой, а потом... — Думаю, Шото-кун также доволен ситуацией. Тодороки-младший нервно смеется, потому что, Дьявол Всемогущий, где он доволен? Доволен тем, что его заставят выйти замуж и лечь под этого давнего «друга»? — Надеюсь на тебя, — кивает Тодороки-старший, и тут Шото не выдерживает. Он хватает отца за руку, слезы и страх душат его так в первый раз со дня, как мать облила его святой водой, оставив шрам, но цепляться руками за кусочек спасения и умолять — единственное, что он может сейчас. — Шото... — Пожалуйста... — шепчет Тодороки, хватая руку Фуюми. От этого действия впереди стоящий Бакуго недовольно скалится, проводя языком по острым клыкам, и прижимает волчьи уши к голове. Старатель довольно выдыхает. — Отец, пожалуйста... не отдавай меня ему! Энджи и чета Бакуго хмурится. Кацуки раздраженно щетинится, а Фуюми не знает, что сделать — да как... как же тут поможешь, если уже все решено? — Что за вздор, сын? — недовольно говорит Энджи. Мицуки хмыкает, сжимая руку мужа в своей. — Наверное, волнуется... — Нет! Нет-нет-нет! — рычит Шото, прячась за Фуюми. Он вновь ощущает себя тем маленьким мальчиком, которому всегда приходилось прятаться за юбку старшей сестры, ведь к матери он подойти не мог. Фуюми неловко оборачивается, и видно, что она не знает, что надо делать в данной ситуации. — Кому угодно! Кому угодно, но не ему! Только не ему! — Немедленно прекрати! — Шото, — внезапно нежно тянет Бакуго, наигранно удивленными глазами смотря в сторону омеги. Тодороки сильнее сжимается, стараясь не всхлипывать, и теперь ему почему-то неловко за то, что он устроил тут такую сцену. Со стороны кажется, что они с Бакуго поссорившаяся парочка, но это совсем не так. — Не плачь, мой хороший, все будет хорошо. Не надо так бояться! Я же тебя не съем. Тодороки бьет сильнейшая дрожь, когда горячее дыхание оборотня опаляет его ухо. Бакуго обнимает его непривычно нежно, хотя раньше самое нежное, что от него вообще можно было получить — или сломанные пальцы, или сапогом по лицу. Бакуго сжимает на спине тонкую рубашку, едва ли не силой вдавливая в себя вампиреныша, и жарко дышит омеге в ухо. От оборотня несет совсем чуждыми запахами, которые никак не сочетаются с его видом — воняет кровью, терпкой смазкой и желанием вцепиться зубами в кусок послаще. — Слушай сюда, мерзкая сука, — «нежно» и тихо рычит на ухо Бакуго, чтоб никто его не услышал. — Дернешься — тебе конец. Вбей в свою тупую головенку, что теперь ты моя самка, и я буду делать с тобой все, что пожелаю. Твой папочка сам дал на это согласие, и вот — я здесь. Он нежно-пренежно целует будущего мужа в щеку и с «искренним» удивлением в глазах отходит обратно к родителям. Фуюми недовольно сводит брови — что там наболтал оборотень, если у его брата, который не любит показывать эмоции, такой запуганный и безнадежный вид? — Шото, — тихо зовет Фуюми Шото, аккуратно притрагиваясь к его руке. Слезы срываются и падают на мраморный пол, но никто не замечает. — Все хорошо?.. «Нет», думает младший Тодороки, захлебываясь слезами. «И уже не будет ничего хорошо!». Это сам Дьявол пытается не дать мне вырваться.

***

Тодороки боится взглянуть на себя, но нежное, немного робкое «ну как тебе, Шото?..» заставляет открыть глаза. В зеркале отражается юный полувампир в белоснежном костюме, и кажется, будто он жжется из-за своей яркости. Приталенный пиджак и такие же брюки слишком хорошо сидят на Тодороки, подчеркивая его костлявую фигуру, и получеловек закусывает изнутри губу, сглатывая сухие слезы. Нет, костюм хорош, до нереального хорош и дорог, и все бы было прекрасно, если бы не то, что он свадебный. Сзади стоящая служанка только подливает масла в огонь — в ее бледных руках несколько разновидностей шелкового и кружевного белья. Бакуго настоял. — Господин, — робко лепечет служанка, не видя своего отражения в гладкой поверхности, и Шото хмыкает. — Господин, если Вам что-то не... — Все нормально, — убито отвечает Тодороки-младший, намекая, что «ни-хре-на не нормально», и руки его безвольно повисают вдоль хрупкого тела. — Буду в этом. Фуюми сглатывает, недовольно косясь на тонкую ткань белья, предназначенного для будущей брачной ночи. Где-то мелькает кружевная резинка подвязки, и сестра кривится — какой ужас представить родного брата в... этом. Старшая дочь Энджи сглатывает набегающую слюну и видит в зеркале мрачнеющее лицо брата, когда его разномастные глаза также цепляются за тончайшую и, несомненно, дорогущую ткань. — Господин, Вам надо... — лепечет девушка-вампир, испуганно и медленно пятясь назад. Ощущение, будто бы температура в помещении упала на несколько десятков градусов вниз, и сейчас тут целый Ледниковый Период — у Фуюми даже каким-то необычайным образом появляются мурашки, и это настораживает девушку. Шото в небывалой ярости и готов крушить-метать все подряд. — Прочь, — жестко припечатывает полувампир-получеловек служанку, не желая даже в мыслях представить, что от него сейчас хотят, но девушка испуганно стоит. — Я сказал — пошла прочь! Вампир вскрикивает, почти визжит, скидывает дорогое нижнее белье в ближайшее кресло и быстро вылетает из комнаты, едва успев прикрыть за собой дверь. Фуюми провожает ее алым взглядом сквозь тонкие очки и, тяжко вздохнув, смотрит на разъяренного брата. Шото много чего хочется сказать оборотню — тут и не надо мысли уметь читать, у парня все на лбу написано. Кажется, если Бакуго сейчас появится здесь, то Тодороки-младший его непременно загрызет. Не обескровит, а именно сожрет. — Да чтоб я! Я! Сын величайшего вампира! — выплевывает слова Шото, сдирая с себя приталенный пиджак, чудом умудрившись не сорвать пуговицы. — И смертной женщины! Я получеловек-полувампир, в моих силах подчинить себе весь этот прогнивший наглухо мир! И чтоб меня заставили подложиться под эту... эту... собаку! Да лучше сдохнуть! — Тодороки с отвращением скидывает пиджак на стул, стаскивает с себя такую же белоснежную жилетку и также отправляет ее в полет к пиджаку. Тонкая полупрозрачная сорочка свободно обволакивает тело, не прилипая, и Шото спешит вытереть подступающие слезы рукавом. Тодороки не сильный, и это Фуюми прекрасно известно. Тодороки — не человек и не вампир. Кто ты такой, Тодороки Шото? Кто ты, сын величайшего вампира и смертной женщины? Кто ты, получеловек-полувампир? Кто ты, самка оборотня? Фуюми медленно подходит к плачущему брату, — в руках у нее невесомой легкостью колыхается нижнее белье — берет его за плечо и чуть сжимает. Шото ее жалость не нужна, не такой он, чтобы с радостью бежать в раскрытые утешающие объятия. Ибо ведь, когда эти ласки ему были нужны — в него плеснули святой водой. Шото не ревет, голос его не дрогает, когда он говорит, но слезы все не перестают течь. — Я не хочу, Фуюми, — тяжко выдает он без какой-либо эмоции, и по телу вампирши бежит холодок. — Все, что я хочу — это умереть. Почему я не могу умереть, нээ-сан? "Не знаю", думает Фуюми и молчит. Иногда молчание — хуже тишины, но девушка вспоминает об этом потом, когда невесомым движением отдает брату полупрозрачные тряпки и выходит из комнаты, чтобы не смущать. "Жизнь не любит тебя, наверное". "Если честно — она никого не любит", думает потом Фуюми, но уже поздно.

***

Нежная легкая ткань обволакивает алебастровое тело, делая его почти воздушным, и Тодороки закусывает губу изнутри клыками, чтобы не закричать. Левое бедро неприятно жмет кольцо кружевной подвязки, не давая вампиру забыть, для чего эта темнота комнаты так радушно его встречает. В помещении парень пока что один, но это не мешает бояться подступающей участи, потому что огромная впереди стоящая кровать явно намекает, что она тут не для игры в шахматы. В воздухе какой-то непонятный дурман, — или Шото это уже успел выдумать из-за волнения? — горло сушит, и окно открыто нараспашку. Там — чертово полнолуние, и слышится отвратительный вой волков и их очеловеченных сородичей. — Моя прин-цес-са заждалась своего принца, да? — жарко тянет на ушко сзади Бакуго, льня к молодому телу, и сжимает в руках нежную ткань непонятного платья-накидки. — Не бойся, я убил злого дракона... Тодороки не спешит драться или просто огрызаться, но когда холодные руки лезут под нижнее полупрозрачное платье, проходят от обнаженной груди к крепким бедрам, не находя и намека на чертово белье, становится страшно. Кацуки сжимает сильными пальцами свадебную подвязку, медленно тянет ее и со звучным шлепком опускает резинку. Он в одних лишь штанах, но Шото чувствует — у того стоит так, что уже даже не смешно. Такими темпами его не просто могут порвать — оборотень может не заметить, что начинает жрать собственную самку во время спаривания. "Блять", отрывисто думает Тодороки. "Спаривание". — Дрожишь и пахнешь страхом, хотя ты еще одет, — замечает оборотень, косится сужающимся зрачком алого глаза на полную луну и сдерживается, чтобы не завыть, напугав мужа. — Самое страшное впереди, прин-цес-са. Волк хватает за воротник платья, и Шото с замирающим сердцем — ха-ха — слышит хруст рвущейся ткани и не верит, что сейчас его поставят на колени и возьмут. Полупрозрачное платье падает к ногам испорченной тряпкой, обнажая Тодороки-младшего по полной, и Кацуки сжимает крепкие ягодицы в своих ладонях, притесняя полувампира ближе к себе. — Теперь можно бояться. — Закрой пасть!.. — Я тебя съем. Бакуго хватает парня за шею, бросает на кровать, а сам пристраивается к оттопыренному заду, так развязно подстроившемуся. Оборотня дважды просить не надо — Тодороки выглядит, как течная сука, ждущая кобеля, и Кацуки не может отказать себе в желании удовлетворить своего давнего знакомого. Все же об этой заднице он думал не один и не два раза, но то, что он подстроится к получеловеку на вполне законных основаниях, оборотень и не предполагал. Может, Шото и выглядит неприступной крепостью, но Бакуго всегда было интересно — какой он, если его приласкать, если его вылизать с ног до головы, если ему показать всю любовь... Кацуки сдирает с бедра повязку, откидывая кусок ненужной сейчас ткани куда-то назад, к изодранному платью, но Тодороки чувствует лишь саднящую боль и слышит звук ширинки. Сейчас будет что-то неизбежное, — сильно сказано — и Шото думает, понимает ли отец, что сейчас творится в огромной свободной комнате их семейного особняка? Знает ли он, что его сын, "величайшее творение", сейчас так унизительно стоит на коленях, прижимаясь грудью к простыням и покорно ждет, когда его возьмут? Неужели, все это только ради будущего ребенка — будущего обладателя генов оборотня, вампира и человека? Новая версия. Шото испуганно распахивает глаза, когда сзади раздается нечеловеческий вой, оборачивается, но его легко припечатывают обратно в простынь. Тело холодит еще сильнее, спина вспотела из-за страха, и Тодороки ни капельки не возбужден — да как тут встанет, когда тебя сейчас возьмут против твоего молчаливого согласия? Тодороки хочется кричать, когда слева от головы опирается массивная лапа с светло-золотой шерстью, и Шото приподнимает слюнявая пасть с бритвенно-острыми клыками за загривок. Бакуго полностью обратился в гигантского волка. Когда в вампиреныша входят, не растягивая и не смазывая, а разрывая все внутри в кашу, парень не сдерживается и орет в голос — отец точно слышал, такого вопля нельзя не услышать! Бакуго агрессивно рычит, прокусывая толстую вампирскую кожу до крови и мяса, и двигается, мешая внутренности в единую субстанцию. Тодороки перестает чувствовать ноги через пять секунд после начала соития, и он хочет умереть. Не больно, когда мать обливает тебя святой водой, хотя ты только хотел, чтоб тебя любили. Не больно, когда отец считает тебя лишь "оружием", хотя ты только хотел, чтоб тебя любили. Не больно, когда родные братья и сестра не поднимают на тебя взгляд, хотя ты только хотел, чтоб тебя любили. Больно, когда оборотень вколачивается в тебя, раздирая твое тело и душу в кровавые комья, хотя ты только хотел, чтоб он тебя не-на-ви-дел. Бакуго кончает долго и много, заполняя собой податливое обездвиженное тельце вампира, и заставляет Шото прокусить свою руку, чтобы регенерация шла быстрее. Это еще не конец, и Кацуки хочет еще заниматься любовью со своим новоиспеченным мужем — Шото лишь невольно хрипит, когда его насильно поднимают за подбородок и целуют, цепляясь языком за острые клыки. Правда, секс с Бакуго-человеком ничем не лучше — на душе погано от того, что им вертят, как захотят. — Теперь ты носишь моего ребенка, — довольно заявляет оборотень, закидывая потные алебастровые ноги себе на плечи, и Тодороки безжизненно смотрит на него. "У полнолуния свои преимущества", думает он и плачет. "Господи, если ты где-то есть, помоги мне...". Но он бросает меня в омут и смотрит, как я тону.

***

Тодороки едва ли может сейчас ориентироваться, но, блять, он снова не чувствует ног — этого отпрыска достали около получаса назад, вампир выпил не один литр крови, но ничего не помогает. Дрянное отродье прорвало ему кожу, смело внутренности в кашу и, кажется, даже смогло сломать ему пару ребер. Он истошно вопил, требуя еды, и Шото почти с благодарностью облегчился от ноши под своим полуживым сердцем — теперь он не вынашивает ребенка, хотя язык не поворачивает назвать это ре... Тодороки чувствует мускулистую ладонь Бакуго в своих пальцах, и глаза от страха наполняются слезами, когда оборотень нежно целует мокрый лоб. Холодно. Так холодно, что хочется выть побитой псиной. У Кацуки нежный успокаивающий запах и целая буря скрытых эмоций, но Шото вздрагивает, когда оборотень нежно гладит вспоротый живот мужа. Руки предательски дрожат. — Не бойся, — успокаивающе шепчет Кацуки, и горячие слезы катятся по щекам омеги. — Мы попробуем еще раз. Нетонетонетонетонетонетонетонетонетоснованетоснованетоснованетоопятьопятьопятьопятьопять... Не то; снова не то; опять... (.тнемирепскэ йынчадуен — конебеР) Тодороки плачет. Я продал свою душу тому, кто ее недостоин, и он сказал, что я — святой.