Звёзды не гаснут

      — Оставь его, Энакин, — проскрипел Палпатин. В старческом голосе скрежетали противные металлические нотки.       Энакин вместо выполнения приказа вцепился сильнее в изношенную светлую джедайскую робу с прожженной дырой в области груди и спрятался лицом в пшенично-рыжие волосы, часто и судорожно вдыхая. Поведение, достойное ребёнка, но никак не новоявленного ситха, только что поразившего врага.       Раскаленный чёрный песок, на котором он устроился коленями, неприятно обжигал кожу даже через плотную ткань одежды, но Энакин точно знал — как только хриплое и слабое дыхание повреждённых лёгких Кеноби иссякнет, он просто ляжет рядом. Ляжет умирать в мучительном ожидании.       — Спасите его… — сорвался хриплый исступленный шёпот с потрескавшихся от горячего воздуха губ.       — Его? — снова скрипнул голос Сидиуса, правая бровь которого взметнулась вверх. — Стало быть, для тебя этот джедай дороже, чем твоя жена?       — Да, — короткий и предельно ясный ответ был озвучен раньше, чем Скайуокер успел обдумать вопрос и то, как правильно было бы ответить. Но именно он оказался самым честным — перед самим собой в том числе.       Падме умирала на глазах Энакина. Позже он успокаивал себя тем, что так и должно было случиться, ей просто суждено было умереть, как предсказывали его видения, хоть и знал на самом деле: произошедшее — результат его выбора.       Пока меддроиды Палпатина суетились над Оби-Ваном и Падме одновременно, Энакин находился словно между двух огней. Он ощущал, как поток Силы, движущийся в одном направлении, тонкой нитью проходит сквозь него. В какой-то момент веки Падме задергались и девушка с трудом разлепила ресницы. Этот короткий взгляд, словно наполненный осознанием происходящего, Энакин запомнит навсегда. Она бегло, но цепко скользнула взглядом тёмных глаз по его лицу и поспешила закрыть их, словно успела углядеть в нём нечто ужасное, чего больше не желала видеть. Больше Падме не открыла глаз.       — Он не дышит, — произнёс ровный и безразличный голос медицинского дроида.        Энакину всегда казалось, что в эти железяки неплохо бы вложить хоть каплю сочувствия. Но сейчас оно вряд ли имело бы хоть какое-то значение для отца, видящего безжизненное тело своего ребёнка — он успел углядеть лишь то, что малыш был непомерно крошечным и неестественно белым, напоминающим куклу, обмякшую в руках дроида, на большее был не в силах.       У всего была своя цена. Спасенная жизнь Оби-Вана обошлась Энакину ровно во столько, сколько он готов был за неё заплатить.       Об этой жертве своего бывшего ученика Кеноби узнал случайным образом — Энакин попросту не умел держать язык за зубами. Если уж совсем честно — не умел никогда. Не было ничего сложнее и ненавистнее для Скайуокера, чем хранить в шкафу скелеты. Скрывать от всех отношения с Падме. Скрывать от Падме тот факт, что любит вовсе не её, а своего наставника… Теперь, когда вся правда открылась и всё было позади, ему будто стало легче дышать.       Оби-Ван не был пленником на звёздном разрушителе Дарта Вейдера. Точнее говоря, считался им лишь номинально, не являясь фактически. Жил в комфортабельной каюте, имел возможность перемещаться по разрушителю, которой, впрочем, всё равно не пользовался, и три раза в день еду ему доставлял новоявленный имперский главком личной персоной.       На вопросы о самочувствии и настроении, коими сыпал Энакин, Кеноби отвечал коротко и невнятно. Сам он задал лишь один-единственный вопрос в первую их встречу:       — Что с Падме?       — Она мертва, — ровным голосом отозвался Энакин, — как и мой ребёнок. Ешь, пожалуйста, врач сказал, что тебе надо питаться.       — Мне очень жаль, Энакин, — тихим голосом произнёс Оби-Ван, словно раскаиваясь перед бывшим падаваном, в очередной раз ставя всю несправедливость мира в свою вину. А потом закрыл глаза в точности, как Падме — не желая его видеть.       — Главное, что ты выжил, — коротко ответил Энакин.       «Главное, что ты здесь со мной», — подумал он про себя, но вслух так и не сказал.       Каждый день Энакин приходил, мысленно заранее подготавливая слова, которые скажет Оби-Вану, и которые всякий раз остались неотвеченными, словно произнесенными в пустоту, репетировал диалоги, которых не происходило.       — Ты не должен винить себя в том, что просто выжил, — заявил он однажды, вспылив. — Я сделал этот выбор, а не ты.       С того злополучного дня Кеноби ещё сильнее замкнулся в себе. Энакину приходилось проявлять изрядное упорство в своих ежедневных визитах в каюту Оби-Вана. Раньше он и представить себе не мог, каким терпеливым способен быть. Конечно, он срывался, кричал на подчиненных, то и дело норовя придушить кого-нибудь Силой, избивал стены, сползал на пол, едва оказавшись за дверью собственной каюты. Но всякий раз возвращался к Кеноби, был сдержан в жестах и интонациях, приносил еду, уговаривая проглотить хоть ложку, пытался убедить хоть раз покинуть каюту и говорил с ним.       Говорил подолгу обо всём, что приходило в голову, что волновало его мысли. Исповеди Энакина всякий раз походили на словесные излияния в пустоту. Оби-Ван молча слушал… но всё же вправду слушал его. Энакин чувствовал слабые отголоски эмпатии в Силе, но мог с полной, стопроцентной уверенностью сказать, что ему не мерещилось.       Но в очередной из похожих друг на друга дней, различавшихся лишь датой и планетой, на орбите которой они задержались, у Энакина не осталось больше слов кроме единственной фразы.       — Я… Я люблю тебя, Оби-Ван, — тайное, что хранилось в сердце, лёгких, горле, разрывало грудную клетку, заполняло каждую клеточку крови, наконец-то вырвалось наружу, найдя отражение всего лишь в четырёх словах.       Оби-Ван промолчал на это, спрятав взгляд, что был устремлен на Энакина в момент произнесения заветных слов, и пусто уставился на молочно-белую простынь, застилавшую кровать. Скайуокер ощутил, как Кеноби закрылся в Силе. Закрылся от него полностью, чего не делал ни разу за тринадцать долгих лет, и даже в течение утомительных, монотонных недель на разрушителе. Там, где тускло сияла тонкая нить Силы, что соединяла их, теперь образовалась пустота, и Энакину стало так страшно, словно он остался один посреди бескрайнего открытого космоса.       Найдя в себе Силы, Скайуокер поднялся с кровати, на ватных ногах ступая к двери — запнись он сейчас о ковёр, к примеру, он распластался бы по полу, да так и остался лежать в желании закончить своё существование.       — Эни… — тихо окликнул его Оби-Ван, заставив повернуть опустевшую голову.       Их взгляды вновь встретились — глаза Энакина, в которых медленно угасала искра, погубить которую не смогла даже смерть матери, смерть собственного сына и всей своей прежней жизни, и глаза Оби-Вана, блеск которых погас в тот самый злополучный день, оставив лишь холод морской глубины. Но сейчас…       — Я тоже люблю тебя, Эни, — отозвался Оби-Ван, по щеке которого поползла влажная дорожка. Он живой — понял Энакин в этот момент — хоть и покалечен, но не сломлен, и не даст Скайуокеру сгореть дотла. — И раз уж Сила, пусть и твоим посредством, распорядилась дать мне второй шанс, значит, для чего-то оно было нужно, ведь так?       В несколько широких и будто механических нервных шагов Энакин оказался у изножья кровати и упал на колени, припадая головой к коленям Оби-Вана. Скайуокер ощущал, как пальцы любимого исступленно гладят русые пряди, разметавшиеся, растекшиеся непокорными волнами по коленям и спадающие на кровать. Нить Силы вновь засияла, опутывая и соединяя их обоих.