Звёзды не гаснут

      В их ванной всегда приятная полутьма, тусклый электрический свет, комфортный для глаз, находит отражение в мутновато-белой кафельной плитке. Полки в их ванной всегда забиты различными флакончиками гелей, шампуней и пенок, но большинство из них почти пусты, а оставшаяся часть — совсем пусты. Почти все из них оказываются здесь стараниями Энакина, исправно забывающего что-нибудь в каждый свой визит и пополняющего таким образом запасы разноцветных бутылочек с самыми разными этикетками. Оби-Ван, в свою очередь, не возражает: благодаря милой легкомысленности Скайуокера, квартира (и ванная — в особенности) выглядит обжитой и совершенно по-особому уютной — живя один, он никогда так не умел.       По правде говоря, в номинальном смысле эта ванная не совсем «их», равно как и квартира, весьма дёшево приобретённая Оби-Ваном у прошлых владельцев — его старых приятелей — задолго до знакомства с Энакином. Но после того, как Скайуокер, всё детство промотавшийся с матерью по съёмным квартирам и теперь живущий в доме отчима, на третий визит к своему на тот момент уже парню чисто случайным образом поинтересовался, где «у нас» можно взять чистое полотенце, подобная формулировка очень скоро прочно вошла в обиход обоих. У каждого должно быть место, которое он мог бы назвать домом, и именно поэтому сейчас Оби-Ван и Энакин лежат в своей общей ванной.       Принимать вместе водные процедуры — своеобразный вечерний ритуал. Даже несмотря на то, что сама ванна явно не предназначена для двоих — узкая, прямоугольная, зато с широким бортиком из всё того же бледного кафеля, в который упираются разведенные колени Оби-Вана. Энакин прижимается спиной с выпирающими позвонками к груди и отчего-то слегка напряжённому прессу возлюбленного, устроившись в ванне куда вольготнее, чем Кеноби, но вытянуть ноги всё же является непозволительной роскошью.       Энакин снова жалуется на Клигга, своего отчима, и его гребаную опостылевшую ферму, но без присущей ему обычно экспрессии, скорее для галочки. Не потому что Клигг стал менее ворчливым старым консерватором, и уж точно не потому что Энакин, как часто то ли обещал, то ли грозился отчим, повзрослел и осознал прелесть копания в земле — боже упаси! Скайуокер помнит, что до выпускного осталось две недели, а значит и до того дня, когда он сможет окончательно переехать к Оби-Вану, в их квартиру. Вспоминая о том, что в этот день их отношения, наконец, перейдут на новый уровень, Энакин чувствует, как к лицу приливает жар, а по спине бегут мурашки даже несмотря на тёплую, почти горячую воду.       Оби-Ван не сдерживается и целует лопатку мальчишки, когда та выступает чуть сильнее после того, как юношеское плечико, уже утратившее детскую хрупкость, но всё ещё немного угловатое, нервно дёргается вперёд. Такие резкие, но почти неуловимые движения выдают всю нервозность Энакина. Оби-Ван не может винить его за это — во-первых, потому что всё ещё слишком хорошо помнит, каково это, быть восемнадцатилетним и принимать жизненно-важные решения, а во-вторых, потому что сейчас, именно в эти моменты соприкосновения двух полностью обнажённых тел между ними полное доверие.       Энакин вновь невольно ведёт плечом, но на сей раз по куда более приземленной причине — светлая щетина Кеноби пусть и почти не колется ввиду своей нетипичной мягкости, но всё же щекочет кожу. Оби-Ван отращивает бороду. Энакину отчего-то кажется, что это вовсе не дань моде, а скорее дань памяти о дяде Оби-Вана — человеке, фото с которым до сих пор стоит в рамке на комоде, посреди их собственных совместных фотографий, коих скопилось немало — Энакин любит внезапные сэлфи, а Оби-Ван вздыхает и ворчит себе под нос, когда его в очередной раз застают врасплох с фото, но сам же исправно печатает наиболее удачные из них на фотобумаге.       Свою догадку Энакин не озвучивает, а вместо этого наносит на подбородок Оби-Вана ароматную пену, вырисовывая пальцами бороду, и смеётся, пока Кеноби не проделывает то же самое художественное безобразие на его лице и не вовлекает его в поцелуй под невесомое лопание десятков крошечных мыльных пузырьков вокруг их губ с тихим характерным звуком. Энакин разворачивается лицом к возлюбленному, упирается коленями в дно ванны и невольно изгибается в пояснице, когда ладонь Оби-Вана проходит по его спине, оглаживая её, спускается ниже, гладит упругие округлые ягодицы — будто невзначай, но дыхание мальчишки учащается, а затем сбивается, стоит Кеноби лишь на пару мгновений ненароком коснуться особо чувствительной точки.       Энакин вздрагивает слишком резко, отчего Оби-Ван отдергивает руку и заливается тихим смехом, растрепывая влажные, скорее даже мокрые волосы, что лишь в таком состоянии не завиваются жёсткими русыми вихрами, а буквально стекают на плечи, прилипая отдельными прядями к шее, ко лбу, к щекам, что сейчас пылают румянцем смущения. Энакин хмурится и порывается отстраниться, но уже спустя доли секунды смеётся вместе с Оби-Ваном.       Лишь когда вода становится прохладной настолько, что находиться в ней попросту некомфортно, они решают, что с водными процедурами пора заканчивать. В комнате ждёт тёплая домашняя одежда, но сейчас они просто заворачиваются в лёгкие полотенца, наскоро посушив волосы. Оби-Ван, некоторое время проходивший с более длинными, почти как у Энакина, волосами, недавно укоротил их, и теперь такой вот сушки полотенцем достаточно, чтобы привести их в нормальное состояние, после лишь откинув чуть влажную чёлку со лба назад, зарывшись в неё пальцами. Энакин же остаётся верен привычной длине, потому распутать мокрые, с какой тщательностью их ни вытирай, пряди волос оказывается испытанием. И вновь умелые пальцы Оби-Вана справляются с ним значительно лучше, пока Скайуокер созерцает их двоих в отражении зеркала. Когда они только познакомились, Энакин был одного роста с Кеноби, теперь же он успел обогнать того на несколько сантиметров.       Впрочем, никого из них это по-настоящему не смущает. Зато, если уж говорить о смущении, Энакин абсолютно неловко себя чувствует, когда Оби-Ван отвлекается от своего занятия и целует его в шею. И дело тут даже не в самом поцелуе, а в том, что Скайуокер видит в зеркале, как наливаются алым его скулы, и если уж хорошо приглядеться, наверняка можно разглядеть и мурашки, бегущие по коже от этого абсолютно простого, вроде бы, прикосновения к ней губ. А вообще, ему до невозможности, до щекочущего чувства под ложечкой приятно видеть то, что открывает его взору зеркало — глаза любимого человека, обращенные к нему в тот момент, когда их взгляды не пересекаются, и их обоих — таких влюблённых, живых, а не просто совместное фото или даже видеозапись.       Оби-Ван тем же временем мерными движениями водит по волосам Энакина расчёской и наблюдает за тем, как тонкие прядки буквально пружинят под ней, а после ложатся одна на другую — зрелище воистину завораживающее. Занятие, в общем-то, совершенно бесполезное — когда они подсохнут, Скайуокер всё равно будет отдалённо напоминать одуванчик, и укладывать волосы придётся заново, но отказываться от этого удовольствия ни один из них двоих не желает.       Этот вечер похож на многие другие, но каждый из них имеет свою ценность оттого, что принадлежит лишь им двоим. А двое принадлежат друг другу.