Звёзды не гаснут

      — Как ты думаешь, если реинкарнация существует, а космическое пространство бескрайнее — значит ли это, что после смерти мы способны переродиться не на Земле, а где-нибудь в другом месте? — с этого вопроса началось их знакомство.       Оби-Вану, который в этот момент зубрил за ланчем ненавистный матанализ к семинару, пришлось оторвать глаза от тетради с неразборчивым конспектом прошлой пропущенной лекции, позаимствованной у соседки-отличницы — она обладала отвратительно мелким почерком, зато была единственной, кто списывал досконально всё с лекционной доски — чтобы взглянуть на сумасшедшего, который возомнил лучшей на свете идеей отвлекать потоком своего воспалённого сознания людей, занятых важным делом. Долговязый первокурсник неловко переминался с ноги на ногу, почти что спрятав лицо за русой волнистой копной, и у Кеноби вся строгость сошла на нет, даже закралось предположение, что юнец проспорил в какую-нибудь «правду или действие». Ну не будет же, право, человек в здравом рассудке сыпать подобными вопросами?       — Знаешь, по крайней мере, глядя на тебя, можно предположить, что всё возможно, — с усмешкой ответил Кеноби, — потому что лично ты — явно пришелец из другой галактики.       Он вернул внимание конспекту и стакану остывшего и от этого ещё более мерзкого на вкус химозного капучино из кофейного автомата, но краем глаза уловил, что настырный первокурсник продолжает мяться возле его столика, а затем расслышал скрип отодвигаемого стула.       — Я могу здесь сесть? — поинтересовался тот, положив на столешницу свой ланч, завернутый в бумажный пакет.       — Отчего же нет? — великодушно хмыкнул Оби-Ван — не прогонять же, в самом деле.       Обычно первокурсники в начале учебного года кучковались, как стаи сурикатов, завязывали дружбу со «своими» и образовывали сплоченную структуру, что позволяла им выжить в таких страшных, незнакомых и неуютных стенах колледжа. Значит, этот, должно быть, или ушлый малый, решивший сразу выстроить связи среди старших курсов, или не успел прижиться среди одногруппников. Спрашивать Оби-Ван не стал.       — Энакин, — новый знакомый протянул левую ладонь — левша, значит? — в открытом жесте.       — Имя у тебя тоже, как подобает пришельцу, — прокомментировал Кеноби, пожимая руку, и всё-таки представился в ответ, обречённо подумав о том, что оценку на сегодняшнем семинаре он не получит. — Оби-Ван.       — Кто бы ещё говорил, — беззлобно фыркнул Энакин.       Кеноби мысленно обругал себя, так как даже не отдавал себе отчёт, представляясь именем, записанным в паспорте, вместо привычного и всем понятного сокращения «Бен». Преподавателям, правда, всё равно приходилось вписывать диковинное двойное имя в ведомость, ругая, на чём свет стоит, родителей, назвавших так своего отпрыска, и с регулярной периодичностью исправляя помарки корректором, хотя казалось бы — не так-то трудно запомнить шесть букв и одну черточку. Ну, а в сущности, что ему скрывать от странного первокурсника с космическим именем?       Отвлекать его от учёбы пустым трёпом Энакин не собирался, и на том спасибо, но принципиальной разницы не было никакой — формулы откровенно не шли в голову. Зато когда тот по собственной инициативе разделил с ним свою трапезу, Оби-Ван был искренне благодарен.       — Спасибо, — неожиданно произнёс Энакин раньше, чем он сам успел хотя бы рот открыть, чтобы поблагодарить его за предложенный кусок домашней пиццы, а на непонимающий взгляд Оби-Вана слегка неуклюже пошевелил перед ним пальцами правой руки. — Ты первый, кто не заметил.       Ладонь и какая-то часть выше запястья, что скрывалась за длинным рукавом клетчатой рубашки, имела выраженные механические суставы, позолоченные краской, и состояла полностью из чёрного металла. Кеноби испытал неловкость за то, что и впрямь не заметил протеза. Зато заметил небесные глаза Энакина, то, как он улыбался одним уголком губ, тонкий длинный шрам, пересекающий бровь, и ещё пару мелких, похожих на царапины, шрамов на лице, скулы, небольшую ямочку на подбородке. Оби-Ван знал, что красив, хоть и абсолютно не имел понятия, как располагать этой информацией, но Энакин отличался какой-то другой, совершенно нетипичной для юношей красотой.       — Я не мог знать тебя раньше? — неуверенно уточнил Оби-Ван.       — Разве что если ты тоже пришелец из другой галактики, — отшутился Энакин.       Он грезил космосом. Жаловался, что не взяли в летное училище по неподходящей группе здоровья — отчасти из-за ненавистного протеза — и теперь уж точно не стать пилотом космического корабля. Даже фамилия у него была говорящая, красноречиво намекающая, что место его не здесь, не на твёрдой земной поверхности — Скайуокер.       Оби-Ван замечал, что его новый друг почти не общается с одногруппниками, и его не на шутку волновало это наблюдение. Однажды он спросил, скрывая беспокойство, не обижают ли Энакина в его группе. Поперёк лба юноши тотчас пролегла тёмная складка, он вмиг стал серьёзен и каким-то сухим тоном ответил: «Не обижают. Боятся». В тот момент Оби-Ван понял, что тот, кого видят окружающие — вовсе не его Энакин, а другой, чуждый, будто спрятавшийся за незримой непроницаемой маской.       А его Скайуокер обожал сладости и был патологически неловок в оказании знаков внимания. Однажды он явился в студенческий парк, где они договорились позаниматься домашним заданием, ловя последние деньки уходящей осени, с опозданием на полчаса — а опозданий Кеноби критически не любил — зато с бумажным пакетом из SPAR'а, который он прижимал к себе, обхватив двумя руками, и по-детски счастливым выражением на лице.       — Я не люблю сладкое, Энакин, — отозвался не слишком воодушевленный длительным ожиданием Оби-Ван, с плохо скрываемым раздражением отстраняя протянутый ему открытый и явно уже начатый пакетик мармеладных мишек.       — Прости, я забыл, — по губам Скайуокера скользнула неловкая усмешка, мгновенно заставившая сменить гнев на милость.       — Но ведь я не говорил тебе этого раньше.       В тот день у их первого поцелуя был привкус нелюбимого жевательного мармелада и приторно-сладкой виноградной газировки, но Оби-Ван ни за что не променял бы его ни на какой другой. А бывали у него раньше и поцелуи с привкусом вина и сигарет посреди шумной выпускной вечеринки, и с привкусом чьего-то немного маслянистого блеска с клубничным запахом, и с солоноватым привкусом искусанных в кровь губ, пусть ни об одном из них он не просил.       — Хочешь, я расскажу тебе сказку? — впервые Энакин задал этот вопрос, когда в самый первый раз остался в общежитии Оби-Вана на ночёвку.       Приятель, с которым Кеноби делил комнату, благородно освободил её, уехав ночевать к своей девушке, но всё же не преминул кинуть пару многозначительных взглядов перед тем, как скрыться за дверью. Они оба страшно нервничали тем вечером, уже примерно зная, чем он завершится, и должно быть, Скайуокер пожелал немного разрядить обстановку.       — Хочу, — почти прошептал Оби-Ван пересохшими от волнения губами.       — Давным давно, в далёкой-далёкой галактике…       Так начиналась каждая из сказок, которые Энакин сочинил для Оби-Вана. Он никогда не записывал их в тетради или блокноты, не выкладывал в блогах или на форумах, да и вообще признавался, что если попытаться записать, выйдет до смешного нескладно и они вовсе потеряют свой смысл. Вскоре это превратилось в их личный вечерний ритуал. Энакин рассказывал Оби-Вану истории о паре космических рыцарей-миротворцев, которые носили длинные тёмные плащи, скрывающие лица, путешествовали на звездолётах, орудовали клинками из чистой голубой плазмы и неким космическим аналогом магии, который именовался Силой — правда, Скайуокер жутко обижался на такую её характеристику, данную Кеноби. Он дал своим героям их собственные имена — Энакин и Оби-Ван — словно видел в своих сказках возможность побывать за пределами этого мира.       Когда они начали снимать квартиру вместе, Оби-Ван часто замечал, что Энакина мучают кошмары: во сне тот беспокойно ворочался, а порой вдруг начинал плакать — по-настоящему, надрывно, со всхлипами и слезами, но чтобы разбудить его, приходилось прикладывать усилия, а наутро Скайуокер неуклюже отговаривался тем, что не запоминает своих снов. На очередной по счёту раз, когда чутко спящий Кеноби проснулся под утро от сдавленных всхлипов рядом со своим ухом, он впервые обнаружил, что тот не спит, и сгрёб в объятия, чтобы успокоить, убирая взмокшую от испарины чёлку и целуя в солоноватый лоб. Тогда он твёрдо решил, что нельзя оставлять это так.       В тот же день Оби-Ван сразу после пар сорвался в пригород, где жил с семьёй до поступления, чтобы забрать одну очень значимую для него вещь. Потёртая временем гитара была подарена дядей — бывшим музыкантом, которому раньше принадлежала. Дядя же и научил его играть, что помогло Оби-Вану завоевать не одно девичье сердце в старшей школе. Теперь же навык пригодился для иного.       — Я не умею петь колыбельные, — пояснил он Скайуокеру, сидя в их кровати, забравшись вместе с ногами, и на слух настраивая инструмент, — зато я могу их сыграть.       С той поры их маленькую спальню каждый вечер заполняли тихие переборы струн и напевы, под которые гораздо лучше засыпал не только Энакин, но и кот по имени Ардва — автором этой диковинной клички стал Скайуокер — который выделялся среди прочих своих сородичей семейства кошачьих неуёмной энергией и трелями разлетавшимся по квартире мявом в любое время суток. Пришлось смириться с тем, что теперь шерстяное чудовище еженочно укладывалось спать аккурат между подушками хозяев, но кошмары больше не тревожили Энакина.       — Оби-Ван, а научи меня играть, — попросил он как-то. Только Энакин всегда называл его полной формой имени, не пытаясь нелепо сократить до «Ван» или, что ещё хуже, «Оби», как часто делали другие.       И Кеноби не смог отказать. Даже несмотря на то, что пальцы протеза неловко цепляли струны, пару из которых, не выдержавших подобного обращения, и вовсе пришлось поменять. Даже несмотря на то, что приходилось терпеливо укладывать руки поверх ладоней Энакина, чувствуя под одной родное тепло кожи, а под второй — холод металла, тоже уже почти ставший родным, и терпеливо направлять его. Даже несмотря на то, что порой Энакин смотрел в его глаза и спрашивал «за что ты меня любишь такого?»       Они были счастливы, но Оби-Вана не оставляло странное чувство, что каждую минуту они жили, словно навёрстывая упущенное.

***

      — Скажи, Эни, а чем всё-таки закончилась та история? — Оби-Ван протянул Скайуокеру банку виноградной «Фанты» — он до сих пор не понимал, как тот пьёт эту гадость — и сел рядом с ним на чуть влажную после недавнего дождя скамейку, наблюдая, как их пятилетняя приёмная дочь Асока ловко перескакивает с одной перекладины на другую, хватаясь за них цепкими пальчиками.       — М? Какая? — Энакин слегка растерянно улыбнулся, словно выпадая откуда-то из параллельного измерения, обратив взор к мужу.       — Про Энакина и Оби-Вана — тех, других. Помнишь, как раньше ты сочинял эти забавные сказки? — напомнил Оби-Ван об их былой забаве, которая была утрачена где-то в беззаботном колледжском прошлом, как и многое другое, за исключением их чувств друг к другу.       — А она не закончилась, — просто пожал плечами Скайуокер. — Закончились лишь их бесконечные странствия, но не их история. А они обрели покой и своё место, которое всегда было рядом друг с другом.       Энакин с нежностью поцеловал в лоб супруга, которому вовсе необязательно было знать всех подробностей их общего пути, который отнюдь не всегда шёл рука об руку. Это ему, Скайуокеру, выпало нести одно на двоих бремя горькой памяти, неискупленных ошибок и поражений, и тоску по дому — уже свою, личную.       С последней, впрочем, выходило достаточно неплохо справляться. Энакин сумел отыскать посреди чужеродного мира самое важное и ухватиться за второй шанс. А остальное было в общем-то незначительным. Лишь фантомные раны Мустафара иногда болели на перемену погоды.