Звёзды не гаснут

Восемь лет назад.

      Раньше Энакин и не думал, что так бывает в реальности: чтобы ель макушкой в потолок упиралась, чтобы камин тихо потрескивал в просторной гостиной, чтобы подарков была целая гора в разной величины разноцветных коробках с пышными бантами — как минимум одна из них предназначена для него, и Энакин сгорает от любопытства в предположениях, какая из множества. Раньше ему такое видеть доводилось только на почтовых открытках, которые они с мамой по устоявшейся семейной традиции каждое Рождество отправляли немногочисленным родным, друзьям и соседям, и в праздничных телешоу, которые крутили вечерами в течение всех зимних каникул и Энакин подолгу засиживался вопреки материнским наказам, засыпая перед стареньким телевизором с антенной. И вряд ли он мог представить, что однажды окажется в роли одного из тех детей по другую сторону экрана.       Энакину нравится, дождавшись, когда мама и Квай-Гон — ее парень — уйдут спать, на цыпочках пробираться мимо их комнаты в гостиную и, пристроившись прямо на полу, на мягком пушистом коврике, погружаться в атмосферу сказки, что рождает живое детское воображение на фоне переливающихся разноцветных огоньков гирлянды и пляшущих в камине весёлых язычков пламени, словно живущих собственной жизнью.       — До Сочельника еще два дня, — с улыбкой напоминает Квай-Гон, случайным образом заставший подобную картину. — Рановато ждать Санту, так что ложись-ка ты спать, полуночник.       — Никого я не жду! — хмурится Энакин, чувствуя, как мгновенно зарделись его щёки, и недовольно трёт кулаком сонный глаз. — Между прочим, мне уже десять, я уже не в том возрасте, чтобы верить во что-то подобное.       На самом деле, он несколько преукрашивает действительность: до десятого дня рождения чуть больше трёх месяцев. И конечно же, в этом возрасте зазорно верить в сказки, будь то Санта-Клаус, Зубная Фея или Пасхальный Кролик. Энакин даже письмо с пожеланиями писать не стал — впервые в этом году — но заранее решил, что на всякий случай всё же оставит печенье и стакан молока возле камина.        Квай-Гон с тихим смешком вздыхает, опускаясь на корточки напротив Энакина, так, чтобы их глаза оказались на одном уровне, и сразу же переходит на неожиданно серьёзный тон, обращаясь почти как ко взрослому:       — Я знаю, Энакин, что ты достаточно серьёзный молодой человек, поэтому хочу, чтобы ты меня послушал. Завтра у нас с твоей мамой важный день, нас не будет дома весь вечер и к тому времени, когда мы вернёмся, ты уже будешь крепко спать. Поэтому, чтобы тебе не было страшно оставаться одному, я пригласил Оби-Вана, нашего соседа, составить тебе компанию.       — Я уже могу оставаться один, мне вовсе не страшно, — возражает Энакин, решительно сдвигая светлые брови и вздернув кончик носа, дабы как можно более наглядно продемонстрировать правдивость своих слов, в которой на самом деле не чувствует уверенности.       Когда они с мамой жили вдвоём, ей зачастую приходилось задерживаться на работе в вечернюю смену, возвращаясь домой затемно, и Энакин, до смерти боясь темноты, старался лишний раз не казать носа в коридор, пока не услышит из своей комнаты поворот ключа в дверном замке. Но сейчас многое изменилось: ему почти десять, и это слишком серьёзный возраст для того, чтобы бояться темноты.       — Я знаю, Эни, знаю. Поэтому я и не просил его за тобой присматривать. Но это ведь теперь и твой дом, верно? И ты ведь умеешь принимать гостей в своём доме, и сможешь позаботиться о госте, пока нас нет дома? — дождавшись уверенного кивка головы спустя почти полминуты раздумий, Квай-Гон треплет Энакина широкой ладонью по светлой макушке.       Оби-Вану семнадцать лет. Энакину кажется, что это очень много — как-никак почти вдвое больше, чем ему — но Квай-Гон смеётся в ответ на это замечание, уверяя, что пройдёт совсем немного времени прежде, чем Энакин и сам станет подростком. Верится, конечно же, с трудом, ведь когда тебе нет и десяти, восемь лет кажутся огромной пропастью. Оби-Ван учится в том самом колледже, где преподаёт Квай-Гон, а также, что куда более важно, у него есть девушка и несколько друзей, часто заходящих в гости после занятий. Энакин уверен, что когда-то очень нескоро, когда он поступит в колледж, всё это появится и у него, потому что иначе не бывает.

***

      Энакину семнадцать лет, и кажется, что это очень мало. Он совсем не готов к тому, что спустя три месяца ему стукнет восемнадцать, но по привычке прибавляет себе возраста в разговоре. У него нет девушки (просто не довелось влюбиться, как отвечает он сам на надоевшие вопросы окружающих) и абсолютно никакого желания встречать Рождество. У Энакина нет друзей — кроме одного.       Прижимая мобильник к уху плечом, Энакин шмыгает носом и пытается согреть ладонь о ладонь — перчатки он перестал носить ещё пару лет назад, а вот мёрзнуть каждую зиму не перестал. Сейчас он физически неспособен вести хоть сколько-то содержательный диалог, а потому лишь надеется, что на другом конце линии не повесят трубку в следующую же секунду.       — Алло, Кеноби? Пожалуйста, приезжай и забери меня.       Как ни странно, в голосе Оби-Вана не слышится ни малейшего удивления, будто в канун Рождества звонок от давнего приятеля в состоянии алкогольного опьянения с невнятной просьбой забрать его это именно то, чего он ожидал. Он обходится без лишних вопросов, лишь уточняет адрес места, к которому надо подъехать. Когда Энакин, сообщив лишь название бара, напротив вывески которого он приплясывает от холода, благополучно роняет телефон на припорошенный снегом тротуар, а затем поднимает его, поспешно прижимая к уху, в трубке уже раздаются лишь короткие гудки. Остаётся надеяться, что это знак согласия на его просьбу.       Дожидаясь Оби-Вана, Энакин пытается привести себя в чувства и хоть слегка протрезветь. Дважды пройдясь быстрым шагом от перекрёстка до перекрёстка, он зачерпывает ладонями, которые несколько минут назад безуспешно пытался отогреть, горсть снега, и растирает им горящие, несмотря на лёгкий мороз, щёки. Как ни странно радикальный метод действует быстро и достаточно эффективно. Кожу неприятно саднит, зато к Энакину возвращается некоторая ясность мысли, позволяющая осознать, что ему даже и ехать-то никуда не хочется, а лишь убраться из этого конкретного места, а ещё увидеть Оби-Вана, перед которым придётся объясняться во всём этом через несколько минут.       В паре метров от него сигналит авто, затормозившее напротив светофора, и лишь после того, как протяжный гудок повторяется, Энакин понимает, что сигналят именно ему. Оказавшись в тепле автосалона, уютно пристроившись в пассажирском кресле, он первым делом подставляет потокам тёплого воздуха обогревателя свои замёрзшие до одревесневшего состояния пальцы и лишь затем поворачивает голову, чтобы взглянуть на спокойный, как и обычно, профиль Оби-Вана.       — Спасибо, что приехал.       — Для начала, в какую сторону тебя хотя бы подбросить? До дома? — Оби-Ван только теперь кидает в сторону Энакина короткий взгляд. — Пристегнись.       Энакину мучительно хочется домой. Проблема заключается в одном: в мире нет ни одного места, которое он может назвать своим домом.       В детстве всё было просто: дом там, где мама. Сначала это была крошечная квартирка на мансардном этаже того самого здания, где располагался паб, в котором работала Шми. Потом дом Квай-Гона — просторный и светлый, со стеллажами книг и памятными безделицами на полках, о каждой из которых их хозяин мог бы рассказать свою неповторимую историю. Энакин надеялся, что это место навсегда останется их домом, а Квай-Гон станет его отцом, но спустя полгода они с мамой переехали в квартиру, пропахшую сыростью и штукатуркой, и никто не объяснил Энакину, почему так получилось. А пару лет спустя появился Клигг — человек, искренне полюбивший Шми Скайуокер, но так и не ставший отцом её сыну — и его загородный дом, так и не ставший домом для Энакина. И прямо сейчас ему совершенно не хочется туда возвращаться — это единственное, что он знает.       — Не надо домой, — отрешённо мотает головой Энакин, не с первого раза спьяну, но умудряясь пристегнуть ремень безопасности. — Сегодня должны приехать родственники отчима и у меня сейчас нет настроения с ними общаться. Можно у тебя переночую? Я просто лягу спать, правда. К тому же, я обещал маме хорошо провести время.       — И как, провёл? — в голосе Оби-Вана слышится короткая, но отчетливая нотка сарказма, но ни малейшего осуждения.       — Да не особо, — Энакин сползает в кресле ровно настолько, насколько позволяет ремень, и уставляется в боковое стекло.       Врать нет ни желания, ни, что самое главное, смысла: люди, хорошо проводящие время в баре с одногруппниками накануне Рождества, не просят забрать их, сбежав в разгаре вечера и даже никого не предупредив, в гордом одиночестве дожидаясь на улице.       — А что так? Компания неподходящая? — Оби-Вану удаётся на удивление точно ответить на свой же вопрос. Куда точнее, чем смог бы сейчас ответить Энакин. — Ну и правильно сделал, что уехал, в таком случае. В празднествах нет смысла, если разделять их с неправильными людьми. Зато теперь мы сможем попытаться всё исправить вместе, если ты, конечно, согласен остаться у меня на Рождество.       Ещё пару часов назад Энакин готов был предпочесть чью угодно компанию или даже гордое одиночество семейному празднику, на котором один только он совсем чужой, а теперь у него появляется надежда на то самое Рождество, которое было забыто в течение пяти предшествующих лет: когда рядом с тобой нет никого, за исключением искренне принимающих тебя людей.       Мама всегда говорила маленькому Эни, что смысл Рождества заключается в безусловной любви, в том, чтобы научиться принимать людей рядом с собой. И Энакин, уже подросший, честно пытался. Вот только никто не предупреждал его о том, что это почти никогда не работает в обратную сторону. Почти. Всегда находятся исключения — такие, как Оби-Ван. Кажется, что принятие заложено в нём от рождения, на каком-то немыслимом генетическом уровне: ведь даже сейчас он не выказывает ни малейшего укора в адрес Энакина, хотя наверняка в этот вечер у него были свои дела, от которых отвлёк его этот глупый телефонный звонок с глупой просьбой. И ведь приехал, даже не задумавшись, хотя если разобраться — кто ему Энакин? Даже и другом детства не назовёшь, учитывая их разницу в возрасте.       Занятый своими мыслями, Энакин лишь вполовину уха слушает, как Оби-Ван рассуждает вслух о том, что надо заехать в супермаркет за продуктами, ведь уже с завтрашнего дня они все закроются на праздники и найти хоть один работающий продуктовый во всём городе станет проблематичным. Соглашается на просьбу тихо посидеть в машине, пока тот закупается, поскольку и сам не испытывает ни малейшего желания становиться частью предпраздничной толкучки. В салоне тепло от работающего обогревателя, убаюкивающе-тихо работает радио, и Энакин хочет остаться в этом моменте между сном и явью, как когда-то в детстве, зная, что завтра будет лучше.

***

      Весь последующий день — день Сочельника — они с Оби-Ваном заняты подготовкой ко встрече Рождества.       Утром, проснувшись непривычно трезвым после вчерашнего, Энакин первым делом звонит матери и сообщает, что собирается провести все праздничные дни у старого друга, и что волноваться ей вовсе незачем. Голос Шми выдаёт, что она несколько расстроена, и Энакин даже испытывает лёгкий укол совести несмотря на то, что она не уговаривает его вернуться, а лишь желает счастливого Рождества и берёт обещание, что он не станет пить больше меры. Мама всегда была для него понимающей.       К тому моменту, когда Энакин заходит на кухню, Оби-Ван уже вовсю занят приготовлением пудинга, гусь, который должен стать центральным блюдом стола, размораживается, лежа на разделочной доске, а аромат выпекающихся в духовке имбирных пряников он успевает ощутить ещё в коридоре. Судя по всему, Кеноби, в отличие от него, не является любителем подолгу нежиться под одеялом: на часах нет ещё и одиннадцати утра и Энакин задаётся вопросом, во сколько он в таком случае встал с постели.       Если быть предельно честным, практической пользы от Энакина на кухне примерно никакой, и об этом он прекрасно знает сам, зато креатива — хоть отбавляй. Поэтому когда Оби-Ван поручает ему украсить глазурью пряники, испекшиеся и достаточно остывшие для того, чтобы та не растекалась на них уродливыми кляксами, тая от жара, это оказывается лучшим решением: пряничные домики выглядят, будто на картинке, а одинаковые по форме пряничные человечки быстро обретают свою индивидуальность. Энакин не удерживается от того, чтобы сделать одного из них похожим на Оби-Вана, подрисовав ему довольно узнаваемую бороду и волосы, получившиеся куда более рыжего цвета, чем у его живого прототипа.       Как раз закончивший мариновать гуся Оби-Ван замечает это, подойдя и остановившись за спиной Энакина, любуясь его кондитерским художеством.       — Дай-ка сюда, — восклицает он, усевшись за стол рядом с Энакином, под его неотрывно наблюдающий взгляд ухватив с тарелки одну из ещё не украшенных пряничных фигурок.       Как выясняется на практике, в изобразительном искусстве, в отличие от кулинарии, Оби-Ван преуспел куда меньше Энакина. Но тем не менее, он с уверенностью заявляет, что пряничного Скайуокера не отличить от оригинала, который попросту не хочет принять эту прописную истину, лишний раз взглянув на себя в зеркало.       — Вот так, значит, да?! — возмущается Энакин, демонстративно поднеся ко рту пряничную копию Оби-Вана, которую ему совсем не хочется есть.       — Да, вот так! — со смехом восклицает Оби-Ван, который, в отличие от него, не страдает излишними сантиментами, а потому с этими словами с хрустом откусывает пряничному Энакину обе ноги разом.       — Иди ты знаешь, куда? — нарочито обиженно бурчит Энакин, наблюдая, как Оби-Ван, которому очевидно мало одних лишь ног, методично откусывает и оставшиеся конечности, и всё-таки следует его примеру.

***

      — И как так всё же получилось, что ты в итоге встречаешь это Рождество со мной? — интересуется Энакин, которому выпадает честь самостоятельно разлить алкоголь по их с Оби-Ваном стаканам. — То есть, изначально ты собирался праздновать его один?       Именно этот факт никоим хоть сколько-то логичным образом не укладывается в голове Энакина. Относительно себя самого у него уже давно не возникает вопросов, здесь всё предельно ясно: самый обыкновенный, ничем не выделяющийся подросток без друзей и пресловутой «второй половинки», привыкший справлять любые праздники, включая собственный день рождения, в одиночестве стен своей комнаты. Но Оби-Ван с подобным образом не вяжется от слова совсем. В нём есть то, чего отродясь не было в Энакине. К нему тянутся люди, и Скайуокер не исключение, потому что к таким, как он, хочется тянуться. И оттого было что-то абсолютно неправильное в том, что Оби-Ван собирался отпраздновать Рождество в одиночестве.       — Я давно договорился отпраздновать его с одним человеком, — с некоторой неохотой отвечает Оби-Ван. — Но месяц назад мы расстались, так что я в принципе не планировал никакого праздника… Так что ты буквально спас мой рождественский дух в этом году, — он приподнимает свой наполненный стакан виски, словно в качестве тоста, и легко улыбается, на деле явно желая соскользнуть с неприятной темы.       — Твоя очередная девушка?       — Не совсем.       Ответ звучит уклончиво и неубедительно и Оби-Ван явно понимает это, судя по тому, что едва пригубив свой напиток, ставит стакан прямо на пол, напротив камина, возле которого они расположились, и поднимается на ноги.       — Пожалуй, всё-таки стоит принести немного льда с кухни, я не люблю тёплый алкоголь.       Энакин отхлёбывает свой виски, разбавленный колой в отличие от напитка Оби-Вана, осушив в один шумный глоток разом полстакана, и подрывается со своего места столь же резко, сколь происходит в его голове осознание смысла слов, произнесённых Кеноби. Энакин чувствует, что должен поговорить с ним прямо сейчас, пока ценный момент ещё не упущен окончательно. Пока он не вернулся в гостиную со стаканом льда в руках и не завёл разговор на отвлечённую тему.       Они сталкиваются в дверном проёме между гостиной и кухней и на несколько секунд замирают в таком положении друг напротив друга. Оби-Ван, действительно держа в руке стакан с медленно подтаивающими ледяными кубиками, первый делает шаг назад, чтобы пропустить Энакина в кухню, но явно не учитывает существования омелы, висящей в проёме прямо над их головами. У Энакина всего пара секунд на то, чтобы решиться возможно на самый опрометчивый в его жизни поступок. Он хватается ладонями за плечи Оби-Вана, словно в страхе его упустить, прежде, чем впечатывается неловким поцелуем сжатых сухих губ куда-то в уголок его рта.       — Кола закончилась, — спешит оправдаться Энакин, едва лишь отстраняется после короткого поцелуя. — Мне нужно было на кухню, чтобы взять ещё бутылку, а тут омела, это же… традиция, понимаешь.       Оби-Ван слушает непрошенные оправдания, не перебивая, но Энакин не решается взглянуть на него и усиленно косит взгляд куда-то вниз, изучая узор кухонной плитки, а потому не знает, какие эмоции отражает его лицо в этот момент. Лёгкое прикосновение пальцев к нижней линии подбородка заставляет Скайуокера приподнять раскрасневшееся лицо и податься навстречу. Секунды растягиваются в вечность, когда Оби-Ван смотрит на него спокойным и ласковым взглядом перед тем, как подарить нежный поцелуй. Не более, чем невесомое слегка влажное соприкосновение губ — Энакин даже не успевает распробовать своего первого поцелуя, того самого, что никогда в жизни не забывается.       — Я знаю, Энакин, — произносит Оби-Ван уверенным и вкрадчивым голосом, и возвращается к своему месту возле камина, оставляя его тихо млеть, замерев на месте.