Греческий алфавит

      Джон бродил из одного угла в другой, едва не хватаясь за волосы, он только нервно курил сигарету за сигаретой. Пока я сидел в маленьком черном кресле в небольшом кабинете моего личного аврора, тот ждал Тину, которая неистово опаздывала. Я же только вспоминал с радостью свой последний завтрак, на котором мы с Барри съели яблочного пирога по Американски, который и близко не стоял с пирогом моей тети.       – Я только что понял, что не попрощался с тетей. – Может та меня и не любила, но я бы все-таки очень хотел снова увидеть тетю, даже был готов к подзатыльнику. – Вообще ни с кем не попрощался. – Джон встал посреди своего кабинета, слегка безумными глазами глядя на меня, он явно не ожидал, что я заговорю о чем-то таком. – Надо было сказать тете, что я люблю её. – Протерев рукой лицо, Джон подошел ко мне, и, присев передо мной на корточки, взрослый и сильный мракоборец со слезами на глазах проговорил такие неправильные вещи.       – Давай сбежим? – Улыбнувшись своему аврору, я лишь раскрыл руки и обнял того за шею, чувствуя запах сигарет и легкий аромат мускатного ореха с хвоей.       – Думаю нас поймают, а тебя накажут. – Потеревшись носом о небритую щеку, я заглянул в серые глаза, в которых была тоска. – Все будет хорошо.       – Уже ничего хорошо не будет. – Подняв меня с кресла, Джон поднялся. Чтобы не виснуть на мужчине, я обхватил его ногами, положив голову тому на плечо. – Ты не должен умирать из-за какого-то психованного ублюдка, который возомнил себя богом! – Есть немного, но иногда жизнь не справедлива, она подкидывает нам лимоны, а они кислые, невкусные, некоторые даже горькие, но, если нет возможности сделать лимонад, найди что-то приятное и в лимонах. Например, они чудно пахнут! – Прошу, давай я передам тебя Тонкс, и вы сбежите. Грюм прикроет тебя и Нимфадору. – Этот хитрец уже все продумал, но я лишь качал головой. Не хочу, чтобы из-за моих любовных дрязг подвергали себя опасности другие хорошие люди.       – Я не хочу убегать, я так устал от этого. – Проведя руками по лицу Джона, я поцеловал того в щеку так нежно, словно он был мне старшим братом. – Я просто приму свой наказание, каким бы то ни было.       – Гарри! – В кабинет Джона ворвалась, словно тайфун, Тина, в руках которой была крепко сжата какая-та бумажка. – Гарри!       – Что такое, Тина? – Джон опустил меня на пол, подходя к обеспокоенному доктору, которая едва ли не дрожала как осиновый листок.       – У тебя третья неделя! – Для обычного человека эти слова не имеют никакого смысла, но не когда ты пополнил ряды молодых омег. А раз у меня недавно была течка, и три недели назад я занимался сексом исключительно с Давидом...       – У меня ребенок от Давида? – Тина активно стала кивать своей головой, Джон стоял как статуя, видимо выпал из реальности, а у меня появился неплохой шанс остаться живым, ведь мой одержимый монстр желал, как никто другой, от меня ребенка. – Джон! Мне нужно встретиться с Марианой.       Мне от чего-то казалось, что после того, как я тихо прошепчу Мариане о том, что я беременный и у меня срок три недели - что само за себя говорило - та хоть слегка взволнуется, но вместо этого сестра Давида не то, что странно отреагировала, она меня напугала! По красивому пухлому личику Марианы потекли слезы, и, схватившись за рот, она стала извиняться. Глядя на её слезы, усмехнувшись, я задумался, насколько же сильно теперь меня ненавидел Давид, что был готов убить даже своего ребенка. Ладно я, но нерождённого... Мне стало это существо даже как-то жаль, ведь он определенно точно не будет нужен мне, но, от чего-то казалось, Давиду он будет нужен.       Утешив Мариану, я попросил сестренку Давида покинуть суд, потому что я не буду унижаться и просить об отсрочке, ведь беременных, особенно омег, не убивают. Мы так редки, омегой так сложно родиться, это ведь лишь чистокровные маги! Какой шанс, что ребенок родится особенным, или родится вообще? С каждым годом чистокровных становится все меньше, так же как Альф и Омег, кое-что я все же вынес из уроков Снейпа. Но я не хочу быть беременным подростком в тюрьме, не хочу распухать как тыква в камере строгого режима. Лучше уж умереть, чем дать жизнь ещё одному убийце или насильнику, который бы мучал омег, парней, девушек, это не важно перед насильником. Почему-то у меня не было сомнений, что этот ребенок во мне оказался бы в будущем альфой, таким же, как и его отец. Красивый и обаятельный социопат! Поэтому, не без угроз и шантажа, я заставил Тину и Джона сохранить мою тайну в секрете. Нужно было видеть, какими глазами на меня смотрел Джон...       – Мистер Поттер! – Почему моя фамилия только что звучала как оскорбление? Это некрасиво, ведь мой род не имеет дела к тому каким я стал. Мне стыдно перед отцом: он ведь определенно не такого ребенка хотел бы вырастить. – Вы обвиняетесь в убийстве первой степени и сокрытие тела! За что вас, без шанса на повторное слушание, приговаривают к поцелую дементора. – Я лишь кивнул, соглашаясь с вердиктом. Все было так, раз Давид решил убить меня и своего ребенка, все будет так. Я дал ему право выбора, но он решил остаться жертвой в глазах общественности, чем принять все свои злодеяния, но при этом сохранить жизнь мне и своему ребенку. – У вас есть последнее желание? – Их было много, например: искупаться в теплом океане с дельфинами или сходить на нормальное свидание с Драко. Мои желания были отчасти детскими и неосуществимыми, это как с желаниями у Аладдина, а точнее с правилами джина.       – Хочу принести свои извинения семье Давида. – Судья был слегка удивлен, но согласно кивнул, давая мне время, которым я собираюсь воспользоваться по полной. Развернувшись лицом к трибунам, на которых сидела едва ли не вся чета де Бомонов, я обвел их глазами. Большую часть этих красивых и не очень людей я уже знал по рассказам Давида. Сначала я хотел всей душой оплевать их, сказать каким аморальным уродом был их любимый Давид, когда мне в голову пришла наша первая с ним встреча...       Он был так красив мил и глуп, не мог попасть в метро. Он никак не мог справиться с турникетом, тогда я захотел помочь и одолжил свою карту. В тот день Давид, слегка покраснев, воспользовался моим проездным, и, честно говоря, надо было быть совсем недалеким, чтобы не понять кем являлся этот красивый испанец.       – Простого «прости», на мой взгляд, будет недостаточно. – Прикусив нижнюю губу, я просто смотрел на лица семьи Давида. В углу сидела его прабабушка, ей шел уже второй век. Этой пожилой волшебнице вообще волноваться было запрещено! Но сейчас, не зная правды, она сидела на судебном процессе, где обвиняли любовника её любимого правнука в убийстве. – Мне правда так жаль. – Я едва ли мог сам себя слышать, от чего-то мне стало стыдно, ведь в какой-то мере я тоже дров наломал. Ведь до встречи со мной Давид явно же никого не убивал из ревности, да и я сам, словно игры ради, заставлял его из раза в раз ревновать, хотя знал какой у него был горячий нрав. – Мы с Давидом, конкретно облажались, может я не так сильно как он… – Я столкнулся глазами с ледяным взглядом отца моего бывшего любовника, и меня осенило столькими идеями. И сейчас я думаю лишь об одном, почему до меня не дошло этого раньше? – Я тоже облажался, за что мне стыдно даже не перед вами…       – А перед кем вам тогда стыдно? – Такой пронзительный холодный тон, и это та мама, про которую мне так яро рассказывал Давид? Какой жизнью он жил, был ли счастлив в детстве? А вдруг он стал таким злым не из-за того, что хотел, может у него была травма в детстве? Почему пока мы были вместе, я даже не задумывался о таком? Как же мне стыдно…       – Прости, Давид, я не люблю тебя больше. – Мне было действительно сложно говорить, смотря на всех этих людей, видя их холодные взгляды. – Мне так жаль, что я не сумел сказать тебе этого лично. – Почему я не мог вот так с ним расстаться, почему спланировал тот глупый план? Из-за слов, что он не даст уйти? Это же нелепо. Ведь Давид тоже боялся, что я уйду, несмотря на его жестокость и помешанность на мне, он оставался нежным в сексе, и он так часто плакал по ночам после того, как бил меня... Я правда облажался. – В ту ночь я должен был проклинать его, мне следовало сказать все, что я думал, чего боялся, может мы бы пришли к компромиссу…       – Но ты проклял моего сына, и теперь его нет! – А ведь это правда, после того как я убежал той ночью, мне кажется что-то хрупкое я в Давиде убил. Он был ревнивым, но любящим, а когда он пришел ко мне в Хогвартс.. Что он чувствовал? Был ли он напуган, когда понял, что стал невидимым, и сколько он вытерпел прежде чем сорваться? Я не пытаюсь показать, что у меня пограничное расстройство личности или, ещё глупее, что у меня Стокгольмский синдром, нет. Я злюсь и ненавижу Давида. Просто, я ни разу не задумался, а что думает или чувствует Давид, я зациклился на себе.       Может это глупо, да, это определенно так, но в моих глазах стали появляться слезы, ведь я правда поступал как дурак. И сейчас, стоя на этом суде, мне кажется, что я заслужил все, что со мной происходило… Слезы были готовы в любой момент сорваться с моих глаз, демонстрируя всем присутствующим, что я окончательно поехал головой.        – Мне правда очень жаль. – Вздохнув, я старался успокоиться, перед глазами проплывали все те разы, когда из-за течек я едва ли на мужчин не вешался, а Давид все старался отгородить меня от этого. Он не бил меня в начале, он терпел все мои выходки, продолжая видеть во мне что-то особенное, он дарил мне цветы, говорил, что любит, едва землю под моими ногами не целовал. – Пожалуйста, простите. – Слезы покатились по лицу, отчего я почувствовал чертово смущение, в кубе со стыдом. – Я извиняюсь лишь потому, что в начале Давид был чудным, я любил его, правда любил, как только мог и умел! – Шмыгая носом, я смотрел только на отца Давида, они были как одно лицо, отчего мне становилось ещё хуже. Я правда хочу, чтобы Давид поплатился за все те раны на моем теле, уже не говоря про синяки и ссадины! Но сейчас я буду просить прощения у того самого Давида, что как-то раз я встретил в маггловском метро. – Я хочу сказать Давиду: «Прости меня! Мне не следовало делать тебе больно! Но и ты не смел бить меня! Ведь я доверял тебе, любил. Давид, прости меня, пожалуйста…»       – Хватит. – Так холодно это было сказано, просто "хватит". Но я не договорил, это было мое последнее желание перед смертью, и не этой женщине решать, когда оно закончится.       – Мака, пусть мальчишка закончит, ведь это его последнее желание. – Этот мужчина даже думает прямо как Давид, кажется, пора и правда заканчивать.       – Я столько всего хочу сказать. – Прикрывая рукой глаза, я продолжал говорить, пока слезы падали с моего подбородка. – Мне нравилось, Давид, как ты злился, когда я падал. Я был влюблен в твое неумение готовить птицу! – Я слышал, как слезы ударились об пол этого места, разбиваясь на маленькие капельки. – Вот честно, кто в наше время не умеет готовить курицу? А он не умел. Зато как бог обращался с рыбой. – Я уже начинал через слезы смеяться, вспоминая как Давид дурачился, кружился в танце с нашим ужином в лице лосося. Он умел заставить меня смеяться без какой-либо причины, это было таким кошмарно-прекрасным, и мне так жаль, что у нас не получилось сохранить отношения на стадии нежной влюблённости. – Я все хочу сказать, что ненавижу его, он пугал меня и бил. Но я люблю его, даже сейчас люблю те воспоминания, хорошие воспоминания, что он подарил мне. – Закусив нижнюю губу, подняв глаза на мать Давида, я, с самой глупой из улыбок, сказал ей. – Если бы я мог отмотать все к началу, и не знакомиться с вашим сыном, четко зная, что он мне сделает, я бы все равно с ним встречался, принял бы его дурацкое предложение, и попытался бы ночью в песке на пляже зачать ребенка, потому что это было мое лучшее время!       Сморгнув слезы, я принял свою участь и то, что я умру. Это не так важно, как то, что я только что понял: я благодарен Давиду за то, что он оказался в моей жизни, что любил меня без остатка, но я не могу дать родиться нашему ребенку, несмотря ни на что. Я смогу, я справлюсь как и всегда. Переведя дыхание, я развернулся к черной металлической двери, от которой веял могильный холод. Впервые после того случая на озере с Сириусом я не боялся, лишь с высоко поднятой головой сказал напоследок.       – Я приношу свои извинения. – И тут распахнулась дверь, выпустив окутанного черной рваной тканью монстра, что медленно стал двигаться ко мне. В моих ушах застыл крик Лили, мокрые ресницы покрылись снегом, а щеки стянуло от холода и влаги, когда дементор навис надо мной. Его уродливые костлявые руки схватили меня за плечи, придвигая к себе. Я чувствовал запах разлагающегося трупа, меня едва не стошнило. Выдыхая, создавалось облако пара, когда это существо, едва не касаясь моих губ, стало медленно, словно измываясь надо мной, вытягивать мои счастливые воспоминания, оставляя лишь плохие:       «– Почему он не может перестать плакать, заткни его, прошу тебя, Лили».       У меня на глазах образовались слезы от воспоминания, что оказалось таким пронзительно глубоким и грустным. Так Джеймс ненавидел меня? Это воспоминание моего детства? А что Лили? Она не была мне даже мамой, а как же эти зеленые глаза, почему у меня тогда её цвет глаз?       «– Джеймс, не говори так, он - маленькое чудо!»       Лили нежно укачивала меня, называла её сыночком, говорила, что несмотря ни на что у нас с ней один цвет глаз на двоих. Слезы хлынули из глаз, это было жестоко, видеть перед неумолимой смертью ту, что любила меня, что умерла ради меня, но при этом не была мне мамой. А тот, кто был, меня ненавидел, и я не могу понять почему. Кто был вторым отцом, кто тот альфа?       Холод накрыл меня, казалось, ещё немного и я буду вместе с Лили, она обнимет меня и скажет, что гордится мной, что я её мальчик. Там будет тепло, а ещё там будет Сириус. Я так по нему скучал, мне не хватает людей, что любят меня, не хватает Блэка. И, наконец, я снова сумею погонять на метлах с Седриком…       – Стоп! – Распахнув глаза, я увидел Давида, он сидел рядом с матерью, его руки были связаны у него за спиной, а на шее весел кляп. – Стоп… – Он смотрел на меня, пока из меня медленно выкачивали счастье, то есть жизнь. Дементора тут же отогнал от меня Джон, и, когда та мертвая тварь отпустила меня из своих мертвых рук, я камнем полетел на пол. Если бы не руки Джона, которые не дали мне оказаться на полу, не миновал бы я перелома. Пока я приходил в себя, удивленная миссис Де Бомон кричала на своего сына, который ни в коем случае не смел именно сейчас становиться видимым. Как оказалось, Давид не мог просто взять и снова вернуть себе краски, только испытав сильные эмоции во время моей казни, он снова стал видимым для окружающих, а значит я перестал быть убийцей, ведь моя жертва сидела на трибунах живая, но связанная своей же властной матерью.       – Гарри не врал: я бил его, насиловал, и мучал, это всё сделал я, не он. – Эти глаза, те самые глаза, в которые в начале лета я был так сильно влюблен. – Отпустите его, пожалуйста… Гарри ни в чем не виноват! – Судья и другие авроры были в шоке, когда просто из воздуха появился связанный Давид де Бомон, который как бы был мертвым уже пару-тройку месяцев.       – Что тут происходит?! – Удивленно поинтересовался судья, у которого едва глаза на лоб не лезли от происходящего. – Вы Давид де Бомон?!       – Да, сэр, я Давид, и я не умер. Просто я ублюдок. – Показалось, словно с моего Давида сняли проклятье. Это был тот самый парень, который стеснялся со мной заговорить, пока следовал хвостиком в маггловском метро. Слезы сами собой заструились по щекам, я неосознанно сорвался с места, на котором все это время сидел, пока Джон придерживал меня.       Перебравшись через небольшое ограждение, я буквально запрыгнул на Давида, обнимая с невероятной силой. Я ненавижу его целиком и полностью, но, увидев его живым спустя столько времени, то есть, я знаю что он был рядом, но я не видел его и казалось, что я сходил сума. А сейчас мои слезы падали парню на плечо, пока я из-за всех сил его обнимал. Я был чертовски счастлив, что он жив, что теперь буду и я жив, но главное, он поплатится за все свои поступки и действия, и я только могу надеяться на то, что он исправится.       – Прости меня, пожалуйста, Гарри.       – И ты меня прости, Давид. – На этом закончился мой летний роман с самым красивым из Испанских чистокровных магов, который мог заполучить любую, но выбрал меня.