Сборник разрозненных и примитивных словестностей

Серые облака скапливаются у пика небосвода, сталкиваются в тесные жаркие кучи, пихаются друг с другом, образуя разношёрстное овечье стадо; я задираю голову, стоя прямо посреди высокой улицы, наблюдаю за этим дисорганизованным движением и неосознанно провожу параллели с тем, что творится подле меня. Outside удивительно холодно. Я говорю "удивительно", однако девятиградусное студёное марево вполне себе органично вписывается в тусклый конец сентября. На мои широкие плечи невзначай вскинуто лёгкое чёрное пальто, незащищающее от холода даже вкупе с теплым свитером, оно топорщится под лямкой тяжелого рюкзака. На выбритом затылке красуется совсем не вписывающаяся сюда беретка. Зато ушам не так холодно, а это уже что-то. Я иду из школы уставшая, но вполне довольная проведённым днём. В девятом классе мне наконец удалось приучить собственное естество любить то, что я делаю, и время, проведённое за партой, больше не кажется мне непосильной потугой. Пожалуй, единственное, к чему я едва ли привыкну, будет домашним заданием. Нет, я никогда решительно не пойму нужду ставить отметки за его невыполнение. Не всё равно ли Вам, уважаемая, во сколько я легла? Мы своим скопом давно поняли, что учимся для себя, а не для Вас, так позвольте нам работать в меру нужды. Если зовёте взрослыми, то почему обращаетесь, как с детьми. В конце этого года мы разлетимся по миру, как птичий клин, и едва ли ещё пересечёмся. Нам свою судьбу выбирать и выстраивать кропотливо, кирпич за кирпичиком выкладывать скользкую тропку. Всё-таки хорошо, что пятница. В пятницу меня никто не заставит до полвторого сидеть над хороводами заданий, нет, не в этот раз, детка. Вместо этого я найду усладу в полуосознанных липких мыслях, в тоне собственной безвкусной музыки, за отцовской книгой, во сне. Я опять лягу с рассветом и проснусь в половине четвёртого. И мне это понравится, пусть отныне я лишена лучшего, что может случиться с человеком - любимого умного собеседника. Кого-то, к кому я буду назойливо лезть по ночам, и который терпеливо ответит в своей каверзной, до конца неясной манере. Меня всегда восхищали такие люди, и чту честью, если кусочек их мастерства ведения диалога перешёл ко мне с бесонными вереницами неугасающих бесед. Едва ли с ними диалог покажется напыщенным или ненатуральным. По крайней мере, я завсегда была завлечена в него столь глубоко, что не замечала ни раздражённых интонаций, ни намеренных уходов ко сну. Истинное блаженство идиота, что сказать. Теперь жемчужина закрылась в ракушке, из прежде сладких уст донеслись нелестные, но вполне себе обличающие настоящее его отношение ко мне, слова, но я все ещё ни о чём не жалею. Я нехотя отпускаю зимней бабочкой последнюю эту мысль, когда меня окликивает одноклассник. Параскева, наш главный соцгум, известный путана и красавчик, даже мне, по правде, кажется привлекательным; лишь осознание того, что за умной мордашкой нет ничего, кроме узкого вектора познания в истории, делает его для меня абсолютно безыинтересным знакомцем. Напыщенность, которая прёт из него наперегонки с сигаретным дымом и перегаром, является мне столь предсказуемой, что нос сам кривится. - Какими судьбами? - отвечает недопрогульщик перед тем, как вспоминает, что с последнего урока нас не отпустили, мнёт карманы армейки, расправляет тщедушные плечи и смотрит на меня свысока горделиво. Я только хмыкаю в ответ, но этого достаточно, чтобы понять все мои мысли. Я их и не скрываю. Но Александру мерещится заинтересованность, и он продолжает кружить передо мной, как перед восхищённой девкой. - Я, - говорит, - развлекаться иду. Не с сигареттами, - он улыбается и украдкой показывает мне пачку презервативов, однако я не сомневаюсь, что, была б его воля, он бы мне этой пачкой в лицо ткнул. Я почти вижу эту золотистую горделивую ауру, теплыми фибрами исходящую на километр. - Не промахнись с дыркой, - отшучиваю я и, кивнув, иду себе дальше. Он кричит мне вслед, что ещё ни разу не промахивался, а я думаю о том, что он просто выпендрёжник, и шанса на подобную ошибку ему ещё в принципе не выпадало. От этой мысли мне смешно, и я, не думая сдерживаться, хохочу прямо на ходу, к косноязычным замечаниям прохожих. К чему счастливому человеку мнение окружных? Ни к чему. Пройдено серое здание поликлиники, обрамлённое иссхошимися клумбами, не глядя преодолет пешеходный переход (всегда в тайне гордилась своим умением невозмутимо идти по нему, не обращая ровно никакого внимания на подъезжающие машины. Однажды это уже вышло мне боком, однако, важности от этого становится только больше), я иду по узкой дворовой улочке, ведущей прямо меж калитки моего дома, срываю пару-тройку ягод горшей облепихи и наслаждаюсь послевкусием желтых кнопок. Мысли мои отнесены к нечту жеманному и возвышенному, я думаю об абстрактных вершинных понятиях, и кажется мне, что именно я, именно в этот момент, познала по-новому каждое их структурное основание. Как часто бывает у вас, что вы начинаете по-другому смотреть на нечто обыденное и до того столь естественное, что кажется, будто целая новая стезя жизни приоткрыла свою дверцу шире. И вы вбегаете в этот маленький проход, стукаясь о потолок, ожидаете увидеть там маленькую горницу со свечкой, в каких живут монастырские писари, а вместо этого вливается в вас нечто совершенно другое, наполняющее смыслом, красками, детским восторгом. Эти думы преследуют меня повсюду. Каково по-настоящему осознать такие простые вещи, как "математику люди не придумали, а открыли, и мы продолжаем её открывать, узнавая что-то новое, не создавать. Мир подвержен правилам школьной науки, естественное до того плотно переплетается с точным, что числа почти осязаемо висят в воздухе!" или " у меня под кожею спрятано миллиарды сложнейших верениц систем, обеспечивающих мою жизнь, и всё это - просто атомы. Атом - всего лишь заряд, ничего, что в нашем понимании можно было бы потрогать, даже уменьшись мы стократ. Наша реальность состоит из разносвойственной энергии, не только осязаемое, но и газ, облаком висящий вокруг нас, махни по нему рукой, и разобьешь строй биллиардов частиц, и это невозможно красиво!". Как часто подобное озарение снизосходит до вас, делая абсолютно счастливым и заинтересованным? Что ещё может заставить хотеть учиться, как не эта примитивная идея о всеобщей взаимосвязанности от масштабного до мельчайшего. Я не могу представить. А когда смогу, то солнце встанет с востока. Потому что иное для меня представляется только невзрачным и глупым, и, может, это и есть лучшее из подросткового максимализма - бессомненная уверенность в своей правоте. Однако, я всегда подставляю вещи под сомнение, пусть это и противоречит вышеизложенной моей уверенности (позвольте человеку ограничить свою подозрительность хоть несколькими непоколебимыми столпами, иначе все институты наши окончательно свалятся). Сколько не улыбаюсь я вам доверчиво, люди, сколько не отрицаю любой вашей простейшей лжи, я всегда буду внутренне ухмыляться собственной неоспоримой проницательности, которую я, правда, в следующую секунду поставлю под сомнение. Любое сомнение напоминает мне шляпу фокусника. Ты падаешь на дно, на утверждение, на мысль, но потом начинаешь задумываться над ним, над дном, и тебя несёт ещё дальше, в суть действия, в подноготную (от слова ноготь?), и ты уже забываешь, о чём думал прежде. И нет большей радости, чем связать мотивы человека с тем, что я знаю о нём. Как чудесно, что все наши intensions исходят из прошлого опыта, из прошлых отношений к событиям, из всего до мельчайших частиц. Зная совокупность мнений человека, зная его прошлое, ты знаешь каждое его будущее слово, и потому мне откровенно обидно, когда я не предугадываю очередное событие в "Игре престолов". Досадно, что то, что лежало перед моим носом, я упустила. Впрочем, так со мною бывает нередко, дивиться нечему. - Пап, открой дверь, - отчетливо, почти по слогам, произношу я, потому что знаю, что одно ухо у отчима не слышит. В ответ раздается тишина, а затем входная дверь пищит, извещая о том, что открыта - дерни за ручку и войди. В подъезд, который скорее можно назвать парадной (с консьержкой, цветами и приятным бежевым окрасом стен). Здесь также холодно, как и на улице, но в душе уже теплее. Я думаю о том, что классно было бы записать всё обдуманное по дороге домой и выложить куда-нибудь на фикбук. Раз уж профиль пребывает в затишье, а читателей у меня нет, будет ли зазорным выложить куда-нибудь в угол стола сборник разрозненное писанины? Имеет ли смысл мне скрывать свои думы перед пустотой, раз так хочется поделиться? Нет, не имеет.