Двойная луна - 5. «Лебединая верность»

      Не было ни священников, ни единого канона в убранстве храмов у оборотней. Могло и вовсе не быть храма как такового: к чему он, если обратиться к Богу можно в любой момент и в любом месте? Но у рода Сигнис храм был, и располагался он в одной из семи башен, окружающих главное здание замка. Просторная круглая зала, все стены которой были искусно выложены мозаикой, так что у входящего в нее возникало впечатление поляны посреди светлого, пронизанного солнцем лиственного леса. Еще больше его усиливал пол, выложенный разноцветным мрамором в виде мозаичного рисунка зеленой травы, переходящей в воду озера. Середину узора занимали водяные лилии. Окна, искусно прорезанные под самым куполом, расписанным облаками, давали достаточно света днем. Но сейчас, на закате, который стремительно перетекал в сумерки, храм был освещен многочисленными коваными подсвечниками на длинных витых ножках, похожими на древовидные побеги огнецвета, и фигурные розоватые свечи в них казались соцветиями этого растения. Никаких алтарей или постаментов, статуй, картин — в храме каждый оставался один на один с Прародителем, безо всяких посредников: есть ты, и есть Бог в тебе, в твоей душе.       Сейчас там, в центре храма, лежали две плоские бархатные подушечки, на одной из них преклонил колени Улаф, сменивший свой утренний наряд на цвета рода Сигнис. Белое и темно-синее ему шло невероятно, заставляя вспомнить о рабочем прозвище: летний загар становился незаметен, а ледяная синева глаз подчеркивалась. Но все это Марк смог разглядеть только тогда, когда сам дошел до своего места и так же преклонил колени, опираясь ими на подушечку. Тишину храма нарушало только дыхание собравшихся здесь оборотней и шорох одежд. Княгиня Темперанс встала перед будущими супругами, вытягивая над ними руки, на ее ладонях лежала затканная золотом узкая лента.       — Воля Прародителя — закон, — зазвучал в тишине ее голос, отражаясь от стен храма и взлетая отзвуками вверх. — Благословение Прародителя на вас. Вы — истинные друг друга. Вы одно целое. Золотая нить сквозь все времена связывала ваши души, в каком бы воплощении ни возвращались они в этот мир. И да будет так впредь.       Они поднялись с колен, протягивая ей руки — крепко сцепленные в замок пальцы, но ничья не лежала сверху. Темперанс улыбнулась, заметив это, обернула лентой их запястья так, что лишь самые кончики остались свободными для того, чтобы завязать два крепких узла. Никто никогда не вымерял эту ленту — отрезали или ткали так, как Бог на душу положит, и добрым знаком считалось, если не оставалось длинного конца после завязывания. Это значило, что супруги проживут вместе весь отмеренный им срок и уйдут за Грань одновременно. Что было непреложным законом естества для истинных партнеров, которые, ко всему, намеревались обменяться метками.       — Марк Дарко из стаи Тимвиц-Виндов, князь рода Сигнис, нарекаю тебя супругом Улафа фон Штее, рыцаря рода Сигнис. Улаф фон Штее, рыцарь рода Сигнис, нарекаю тебя супругом Марка, князя рода Сигнис. Свидетельствуйте!       Все присутствующие единым хором отозвались:       — Свидетельствуем!       Церемонию на камеру и фотоаппарат снимал вызвавшийся побыть собственным корреспондентом Эрик, подмигнул, поймав взгляд названого брата: «Не тушуйся, Перышко, ну же!». И Марк, неумолимо краснея, сгреб свободной рукой ворот нарядного дублета своего супруга, заставляя его наклониться. Опомнившийся Улаф, шумно выдохнув, углубил поцелуй, не обращая внимания на то, что Томашевские и фон Штее, и Дарквуды, и даже Тимвицы разом подняли головы к куполу храма и издали долгий, раскатистый и переливчатый вой. Он и сам бы торжествующе взвыл, но не мог оторваться от губ Марка, деля с ним на двоих одно дыхание.       ***       Поцелуй Улафа пьянит больше, чем все выпитое вино. Пьянит настолько, что хочется продолжать его вечно. И ничто не может смутить, ни то, что нас снимает Эрик — «для потомков», как он говорит, ни торжествующий вой друзей и близких, ни то, что мы в храме — Прародитель видит все, и все в воле его. Но рядом тихонько смеется мама и шепотом увещевает: «Мальчики, мальчики, не увлекайтесь. У вас впереди вся ночь». Приходится прервать поцелуй, а у Улафа губы — как пьяные вишни, яркие, горящие огнем, да и у меня, наверное, не лучше. Но сегодня — и отныне всегда — нам можно все.       Праздничный ужин не уступает обеду, а традиция требует от нас кормить друг друга — руки-то все еще связаны, и это действо, вообще-то, полно не меньшей чувственности: приборы нам не положены, да и блюда для новобрачных всегда готовятся особенные. Тарелка для нас поставлена одна, вытянутая как лист. По центру горкой лежит традиционный салат из корней молодечника, в народе его называют «обними меня покрепче», потому что у растения обычно два стебля, которые плотно переплетаются. Ну и потому, что молодечник, как считается, дарует мужскую силу. Вряд ли нам понадобится дополнительный стимул, конечно, но съесть по кусочку сочных, горьковато-сладких корешков мы обязаны. Еще почти сырые рыба и мясо, чуть-чуть тронутые огнем, и лепешки из муки грубого помола, политые растопленным маслом с мелко порубленной пряной зеленью. Больше нам ничего не полагается, да и не хочется. Больше всего в праздничной трапезе нас с Улем привлекает возможность облизать друг другу пальцы, которыми берем кусочки еды. Голова кругом… Тарелка пустеет, и мы разом поднимаемся на ноги. Вместе с нами встают и все остальные, и вверх поднимаются руки с драгоценными золотыми бокалами, украшенными перламутровыми медальонами, с вином, которое плещется вровень с краями:       — За молодых! Долгие лета!       И пока они пьют до дна, мы с Улафом идем вокруг стола, начиная и заканчивая этот круг у кресла мамы. Рядом с ней сидит Радомунд, скалится в широкой улыбке.       Кланяемся — и выходим. В коридорах редкой цепочкой горят масляные светильники, указывая нам путь. Кажется, что время исчезло, отхлынуло, словно волна, на столетия назад. Зыбкая реальность, плотная иллюзия, как еще это назвать? Сказка. Наша личная маленькая сказка.       Княжеские покои — тоже ее часть. В комнатах пахнет хвоей от брошенных на наборный паркет свежесрезанных веток сосны, ели, можжевельника, медом и воском от горящих на каминной полке свечей, чем-то еще. Наверное, Улаф разбирает намного больше нюансов в этом запахе. Мы останавливаемся посреди толстого пушистого ковра, перед кроватью с бархатным синим пологом, помогаем друг другу развязать ленту, и он поднимает мою руку к губам, целуя оставленные ею следы. Расстегивает пряжку, скрепляющую мой плащ, и я делаю то же, два тяжелых полотнища летят в кресло у окна. Наши руки не мешают друг другу, словно мы учились раздеваться одновременно долгие годы. Я чувствую, как с каждой застежкой, которую мы раскрываем, учащается его пульс. Вижу, как медленно, специально для меня, меняется его тело. Когда сапоги и штаны сняты, Улаф уже в полуобороте, и его хвост непроизвольно ходит из стороны в сторону, а грудь резко вздымается и опадает.       — Мой, — первым кладу ладони на его плечи, слегка толкая к кровати.       — Да-ау, — соглашается он, подхватывая меня под бока и падая в прохладную, загодя слугами расстеленную постель.       ***       Солнечный луч, проникший между не до конца задернутыми тяжелыми портьерами, чуть теплой полосой пролег по переплетенным обнаженным телам, высвечивая багровые полукружья свежей метки на белой коже Марка, оставляя в тени такие же, красующиеся на чуть тронутой загаром шее Улафа. Лучу не под силу было разбудить их: первая брачная ночь затянулась почти до рассвета, оба слишком долго этого ждали, чтобы насытиться одним или даже двумя разами. А потом им уже было безразлично, что постель сбита и мокра от пота и спермы, что, если не вытереться хотя бы влажным полотенцем — утром они слипнутся, как два коржика, политые сиропом. Сил просто не оставалось ни на что, даже на то, чтобы натянуть одеяло, да и в комнате, несмотря на прогоревший камин, было тепло.       Дверь тихонько открылась и так же тихо закрылась.       — Ну, что там?       — Да спят они, я тебе говорил!       — Конечно, спят, а нам всю ночь это делать не давали, — Эрик потянулся: он совсем не выглядел недовольным этим фактом, хотя и морщил нос.       — Это я тебе спать не давал, — фыркнул Ролан и лизнул его в покусанное плечо.       — И ты, здоровяк. Ладно, я просто хотел убедиться, что с Перышком все в порядке.       — Убедился?       Лицо рыся расплылось в довольной улыбке:       — Да-а-а. Как насчет того, чтобы совершить набег на здешнюю кухню?       — Согласен.       Замок Уайтперл потихоньку просыпался, но еще долго никто не тревожил новобрачных. В конце концов, первая брачная ночь бывает только один раз.