Никто во всей Вселенной

Раньше, возможно, он так бы и сделал. Ушел, чтобы никогда не возвращаться. А теперь? Что изменилось теперь? Нет, он не понял в одночасье, что эта женщина и ее ребенок смысл его жизни. Произошло нечто большее… Осознание того, что эта самая жизнь у него есть и, не смотря ни на что, она продолжается. В ответ на гневную реплику он протянул руку и коснулся ее лица. Кажется, она продолжала еще что-то говорить. Его внешнее спокойствие и невозмутимость являли такой разительный контраст с тем, что сейчас чувствовала она. Полное смятение чувств, из-за которого она просто не способна была в данный момент заглянуть чуть глубже. Ощетинившийся взгляд, за которым ровная гладь безбрежного горя. Боли от упущенного за два года затворничества. От того, что всё это время его настоящая жизнь протекла здесь. А он не то, что не знал, он не чувствовал и ни одно шестое чувство ему не подсказало необходимость быть рядом со своей семьей. Да, вот так просто, с семьей. И теперь он будет рядом с ними. Со своей женщиной и сыном. И как прежде его не интересует, что думает по этому поводу она. Женщина, которой он еще долгое время бредил ночами. Женщина, воспоминания о которой пронзали светлым росчерком страсти его сознание днем. Женщина, которую он так надеялся забыть. Ее слова становились всё жестче, голос громче, движения резче. Он, вынырнув из забытья, предпринял меры по прекращению подступающей истерики. Прижал Ирину к себе так крепко, что казалось лишь еще одно небольшое усилие и ее кости затрещат. Оказавшись в капкане его железных ручищ, она предприняла попытку высвободиться. Конечно же, ей это не удалось и она, наконец, в бессилии разрыдалась. И уже не сопротивлялась, когда он, подхватив ее на руки, понес в спальню. Усадив Ирину на край кровати, он опустился на пол возле ее ног. Словно гипнотизируя, вперил в нее свой тяжеловесный взгляд, обхватил руками руки, и принялся говорить. - Мой сын это ни ничего. Мой сын, это лучшее, что есть в моей жизни. Мой сын, это и есть моя жизнь. И ты. Ты моя. Даже не думай, что сможешь вот так выгнать меня. На секунду он замер, переживая приступ острой душевой боли, которую причинило простое предположение, что она от него может отвернуться сейчас. Воспользовавшись моментом, Ирина высвободила руки, которые тут же обвили шею Стаса. Нет, она не собиралась ни выгонять его, ни отворачиваться. Не для того она так долго его ждала. Не для того так страстно убеждала саму себя, что ее решение оставить ребенка, не имело никакого отношения к Стасу Карпову. За повседневными хлопотами и заботами о малыше, она даже не заметила, насколько истосковалось ее тело по мужской ласке. Ей оказывали знаки внимания, ее приглашали на свидания, несколько раз она даже была на грани…. Но сознательно или нет, но она так и не позволила чужим рукам прикоснуться к ее телу. А потом скрывать ее положение уже было невозможно, родился сын и было уже не до устройства личной жизни. Воспоминания вызвали на ее лице улыбку. Он напрягся, не понимая причины внезапного веселья. На громкие признания он и не рассчитывал, но те слова, что он произнес, для него были слишком трудными и слишком много значили. Меньше всего Ирина хотела сейчас его обидеть, а потому, уткнувшись ему в шею так, чтобы не было видно ее глаз, прошептала: - Ты можешь смеяться, можешь не верить… но у меня никого не было после тебя… так что получается, что я и правда, твоя… Что-то оборвалось в его душе. Ее слова, как прикосновение к вечности. Он даже представить себе не мог, что так бывает. За что судьба решила сделать такой подарок, как ребенок и верная женщина, ему, законченному убийце? Достоин ли он принять его? Сможет ли отдать взамен что-то равноценное? Наверное, нет… Невозможность выразить чувства словами, приводит в движение его руки. Они начинают мучительно медленно скользить по ее телу, лишая одежды. Вслед за руками по обнаженной коже скользят его губы, вызывая дрожь и вырывая из груди стоны. Самое естественное стремление женщины отдаться желанному мужчине, делает ее покорной. Сейчас она даже не думает о своем удовольствии, ощущая собственное тело как еще один подарок для него. Вспоминает многообразие его личин, и пытается угадать, каким он предстанет сегодня. Он, конечно, не хранил верность. Ему бы подобное даже в голову не пришло. Но что калейдоскоп лиц, из которого при всем старании он не смог бы выхватить ни одной картинки? Только его тягостные и тщетные попытки не думать и не вспоминать. Смириться с тем, что жизни больше нет, есть только жалкое существование. Потеря лица и имени, которым он как любой уважающий себя мужик, гордился. Он стал никем, человеком без прошлого и без будущего. Это даже для него трудно, это даже для его способностей грань, осознать в одночасье, что жизнь, это такая странная штука, которая даже после смерти продолжается. Он ласкает ее, стараясь через прикосновения передать, какое важное значение имеет сегодняшний день для него. Вряд ли она понимает, в лучшем случае лишь смутно догадывается. Но трепет, с которым она принимает его мощное вторжение, самое сладкое обещание для него. Она давно уже ничего от него не хотела, ничего не ждала, она сделала свой выбор сама и для себя. При всей наполненности и событийности последних двух лет, ощущение одиночества не покидало ее. И вот сейчас она без сожаления прощается с этим чувством, она знает теперь, что больше никогда не будет одна. И пусть это наивно, жизнь не раз доказывала, что все людские чаянья имеют вес не более луковой шелухи. Но она верила ему, его словам, его силе. Перед ним даже сама судьба прогибалась, видимо с нею у него особые счеты, раз каждый раз он возрождается, словно из пепла. Последняя волна судорожной дрожи, разделенная на двоих, накрывает обоих. Они лежат в кромешной темноте, боясь разомкнуть объятия. Что будет, если солнечный свет наступившего утра опять отнимет их друг у друга? Не легко простить, не легко понять… Но потерять вновь – не выносимо… Он так и не смог уснуть… Думал, вспоминал…до судороги остро и горько понимая, сколько упущено того, что не повторить никогда…Округляющийся животик, встреча в роддоме, радость родных, всеобщие поздравления, первая улыбка, первые шаги, слова, возможность быть рядом с ними тогда. Но теперь-теперь все будет иначе. Он осторожно, чтобы не разбудить Иру, встал, на мгновенье вдохнул запах волос, поцеловал их… Он столько раз там, бесконечной зимой, в Тайшете, смотрел белый, безжизненный, равнодушный к людям снег, и думал, что его жизнь - вот такая же белая пустыня, в душе его - белое безмолвие, и это страшнее самых черных, самых ужасных мыслей, эмоций, поступков, потому что в черном и злом есть уродливая, но жизнь. А здесь всегда было иначе - краски, звуки, голоса, смех и слезы, ушки сына, его рыжеватые волосенки, улыбки, игрушки…и пляшущие рыжим пламенем волосы его мамы… Стас посмотрел на крепко спящего ребенка, но притронуться не решился, если он проснется, то проснется Ира, и ему будет трудно уйти, а сделать это нужно прямо сейчас, пока они спят.