По краю

Кто к кому тянется первым – непонятно. Только, едва два дыхания смешиваются, мир вокруг перестаёт существовать. Первый поцелуй больше похож на поле битвы, где каждый стремится как можно надёжнее завоевать территорию, утвердить свои позиции, диктовать свои правила. Обжигающе-горячий титановый шарик в языке, который теперь ощущается почти сразу, выжигает мне остатки мозга, иначе чем ещё объяснить, что я от одного его прикосновения несдержанно стону в жадный рот, в то время как обычно из меня практически нереально выдавить хоть какой-то звук. И это только поцелуй! Что дальше? Дальше нетерпеливые руки, которые с восторгом первооткрывателя изучают болезненно желанное тело напротив. Почти стыдно за собственную спешку, но кажется, что если я сейчас не узнаю какова эта кожа наощупь, то вылетающее сердце просто остановится. И я трогаю, задираю мешающую ткань, глажу, царапаю, сминаю дурея от восторга, накатывающего от каждого рваного вздоха. Кислород заканчивается, и приходится оторваться от бесподобно вкусного рта. Глаза в глаза. Тяжелое дыхание. Секунда, и мы снова тянемся друг к другу, но уже иначе: теперь поцелуй более томный, тягучий, высасывающий душу, глубокий до хруста челюсти и восхитительный в своей откровенности. Руки тоже замедляют темп, двигаясь более вдумчиво, воспламеняя кожу под собой. От этих ласк хочется скулить, выгибаться, вжиматься и чувствовать близость всем телом. От перемещений диванчик жалобно скрипит, и я понимаю, что место для продолжения не самое комфортное. Тяну за собой ничего не понимающего младшего, заставляю подняться и неспешно двигаю обратно в комнату, практически не прекращая целовать. Уткнувшись ногами в постель, разрываю поцелуй, чтобы наконец-то стащить мешающие вещи с обоих, смотрю на Нонга’, который вообще с трудом воспринимает окружающий мир. Но это и к лучшему. Я не смогу его отпустить. Не сегодня. Восхищенно замираю, рассматривая шикарное бледное тело перед собой, полностью лишённое одежды. Первым касаюсь его с непривычной робостью. Тянусь к распухшим ярким губам, не давая младшему шанса прийти в себя и передумать. Сегодняшняя ночь принадлежит только нам двоим, а всё остальное - завтра. Теперь поцелуй слаще мёда, и я сам плавлюсь от этой сладости, скольжу пальцами по уже обнаруженным чувствительным местечкам, с тихими всхлипами принимая ответные прикосновения. Скоро губ становится мало, и я перемещаюсь на шею, прослеживаю языком путь каждой венки, ощущая бешено бьющийся пульс, скольжу губами по линии подбородка к давно манившему титановому шарику. Едва приближаюсь к уху, как чувствую, что кожа под пальцами густо покрывается мурашками, а сам Крист напрягается. Соскальзываю ниже, в выемку ключицы, оставляя там лёгкую красную метку. Разворачиваю Нонга и толкаю на кровать, опускаясь рядом, чтобы ничего не мешало тщательно изучать тело человека, который так быстро и глубоко проник под кожу. Звериная страсть уступала место по-детски глубокому восторгу. Собственное удовольствие становилось чем-то второстепенным, гораздо нужнее было чувствовать, что Кристу нравится то, что я делаю. Весь свой немалый опыт я использовал, чтобы довести своего мальчика до полного беспамятства, когда он мог только хрипло беспомощно стонать, кривя губы от пронизывающих волн удовольствия. Тогда я проник внутрь, с беспокойством следя за выражением лица, но он только подался навстречу, доверчиво раскрываясь и принимая меня полностью. От тесноты и жара перед глазами плыло, но я не спешил, открывая для самого себя абсолютно новые ощущения и желания. Пробный толчок, ещё один. Нонг’ выгибается и шепчет искусанными губами: «Пи’Сингто». И я срываюсь с катушек, двигаясь всё сильнее и увереннее, метя белую кожу поцелуями-укусами, почти впадая в неистовство от того, с какой готовностью, как самозабвенно он отдаётся, отвечает на каждое движение. В полубессознательном состоянии шепчу во влажную от пота шею: «Мой», - и слышу в ответ такой же хриплый шёпот: «Да. А ты – мой», - после чего всё тело скручивает неожиданно острыми судорогами удовольствия. Это не становится единственным заходом. Чуть отдышавшись, мы вместе двигаем в душ, после чего продолжаем знакомство с телами друг друга. Между нами нет места стыду, неловкости, глупым вопросам. Мы с каждой минутой, каждым часом, всё лучше чувствуем друг друга, на уровне гораздо более глубоком, чем могла бы объяснить наука. Утро мы встречаем совершенно вымотанными в объятьях друг друга. Выходные сливаются в абсолютно восхитительный праздник чувственности и любви, которой мы самозабвенно предаёмся, слово уже тогда чувствуя недолговечность этих странных отношений.