По краю

Это было подобно лесному пожару: горячо, необузданно и совсем невозможно контролировать. То, что происходило между нами, было неподвластно разуму ни одного из нас. Даже не любовь – одержимость. Казалось, достаточно взгляда, чтобы кровь тут же ускоряла свой ток по жилам из-за учащающегося сердцебиения. Для меня, для нас обоих, занятия первокурсников со вторым курсом превратились в изысканную сладкую пытку, благо сейчас их в основном муштровал третий курс, а мы были на подхвате и помогали не чаще раза в неделю. Но даже так, даже несмотря на ночи, полные горячей ласки, которые мы теперь встречали и провожали вместе, нам было мало друг друга. Настолько мало, что он даже нагрубил мне на одном из занятий, практически не скрывая горящего предвкушением взгляда, а я, когда оно закончилось, плюя на конспирацию, попросил его остаться прямо перед его сокурсниками и моими одногруппниками, как и прошлый раз. Почти дежавю. Только вот, в отличие от того раза, сейчас мы оба сжимали в кулаки подрагивающие от нетерпения пальцы, а напряжение было совсем не похоже на первое. Едва дождавшись хлопка двери, мы метнулись навстречу, совсем теряя голову. Не прошло и минуты, как я уже втискивался в горячую глубину, в кровь кусая губы и крепко зажимая второй рукой рот Нонга. Из-за акустики даже сдавленный скулёж и шумное дыхание, казалось, окружали меня со всех сторон, заводя до предела. Страх того, что в любую минуту кто-то может войти, вместо отрезвления только подстёгивал ускориться, заставлял толкаться глубже и резче, в то время как мой мальчик до крови впивался ногтями в держащую руку и бешено двигался навстречу моим бёдрам. Без резинок, смазки, почти одетые, но обоим было абсолютно плевать на всё, кроме этих ритмичных, чуть рваных движений, способных хотя бы ненадолго ослабить сжигающее изнутри пламя. И подобных моментов было немало: пустые аудитории, коридоры, туалеты, раздевалки, спортплощадка – мы пометили наверно почти всю территорию университета, не в силах сдержаться при случайной встрече. Разговаривали мало, в основном поздними вечерами, когда тела уже были физически не способны на постельные подвиги, а мозг ещё не успел перейти от пьянящего возбуждения к расслабленному покою, или во время ужина, который стал для нас своеобразной нерушимой церемонией, во время которой даже взбесившееся либидо на время отступало, позволяя вымотанному организму восполнить шустро тающие калории, но и тогда ни один не решался поднять тему, которая, уверен, беспокоила обоих. Учиться старались днём, урывая даже перерывы, чтобы максимально освободить вечера, зная, что тогда поучиться точно не выйдет. Когда разъезжались домой на выходные, если не получалось найти ни одной достаточно убедительной отмазки, я даже не пытался спать, зная, что сон без Криста опять будет полон выматывающих кошмаров, которые в его присутствии волшебным образом отступали. Так же было и сегодня: я, лёжа в одновременно родной и успевшей стать чужой комнате родительского дома, не мог найти в себе смелости уснуть и предавался размышлениям. С младшим мне подобной роскоши не грозило. Хотя и не удивительно – этот ненасытный зверёныш высасывал из меня буквально все соки. От невольных ассоциаций пальцы на ногах поджались от предвкушения и горячих воспоминаний, когда я впервые ощутил его титановую штангу Там. Тепло ниже пояса заставило ухмыльнуться в темноте и поправить домашние шорты. Улыбка, впрочем, долго не задержалась. Как долго мы ещё будем делать вид, что никого ничего не волнует? Нет, я не хотел великих признаний или благословения родителей, но ведь у Криста есть девушка в конце концов. А ведь никто из моих и его друзей не знает о нашей связи, чему я искренне удивлён, с учётом того, как между нами искрит воздух, стоит только оказаться ближе чем в двадцати шагах друг от друга. Я научился чуять его, ощущать даже со спины приближение моего наваждения с самой солнечной в мире улыбкой. Что будет, когда это прекратится? Как мне жить дальше в темноте, когда моё солнце перестанет освещать путь? А то, что это не навсегда, чувствовалось: в каждой отчаянной самозабвенной ласке, в каждом жадном поцелуе, в каждом движении напряжённых до судорог пальцев – страх, порождённый осознанием того, что каждый раз может стать последним. Мы ощущали друг друга на каком-то особом уровне, недоступном кому-то ещё. Совсем не нужны становились слова, понимались даже едва уловимые жесты, читались мимолётные взгляды – как в глупых девчачьих историях про соулмейтов. После такого невольно начинало вериться в мистику, хотя по жизни я был довольно скептичным человеком. Вот только я, к сожалению, ни разу не Гарри Поттер, и даже самого замысловатого движения моей «палочки» недостаточно, чтобы заставить Нонга остаться рядом. POV Криста На часах далеко за полночь, но я всё так же бессмысленно смотрю в потолок. Эту привычку, как и многое другое, я перенял от моего Пи’Сингто. Моего… Как я могу быть настолько эгоистом, что даже сейчас продолжаю мысленно называть его своим? Когда пока даже душ не в состоянии смыть с моей кожи Её запах. Так подло и двулично. А ведь он знает, он тоже остро чувствует, когда я возвращаюсь к нему «грязным». И только его поцелуи, его руки могут стереть с меня почти ненавистные в эту секунду следы недавнего… Совокупления? Акта? После Него происходящее с моей девушкой сложно назвать даже сексом. Так зачем мне всё это? Потому, что я – трус. Я знаю, что не смогу когда-нибудь открыто и во всеуслышание сказать, что люблю мужчину. Пусть внутри я и схожу с ума от невозможности быть рядом, касаться его каждую секунду, чувствовать его запах, слышать голос, но даже этого слишком мало, чтобы набраться смелости и открыться. И потому я продолжаю двулично улыбаться, даже двулично трахаться, снимая под конец пустой презерватив с быстро опадающего члена. Я не хочу её, и только закрытые глаза со стоящим перед внутренним взором любимым лицом помогают совершать каждый раз это механическое, раздражающее… действие. А стыд за то, что так поступаю не только с Ним, но и с Ней, вынуждает быть заботливым и обходительным каждый раз, когда мы с Праев видимся. Стараюсь гнать от себя мысли, что он тоже сейчас мог бы находиться в чужих объятиях. Я не вынесу, если узнаю, а я точно узнаю. Одного взгляда будет достаточно. Как и ему… Только он настолько великодушен, что прощает каждый раз, а я… Я не хочу даже представлять. Люди такие смешные, да? Если он, то измена, а если я – производственная необходимость. Чувствую, что меня начинает трясти. Истерика? Сколько ещё я смогу выносить всё это прежде чем двинусь? Утыкаюсь в подушку, когда чувствую, что подступившие рыдания больше не могу контролировать. Что мне делать? Как вынести всё это? Куда можно сбежать от самого себя, от своей же ненависти и презрения? Почему именно ты, Пи’Сингто, стал для меня пламенем свечи, которое невыносимо манит, греет и обжигает крылья глупого мотылька, но не может отпустить его, освободить от чар своего нежного света? И что будет с мотыльком, когда неловкое движение его полуобгоревших крыльев случайно потушит хрупкий язычок огня? Какая лирика! Хоть в актёры подавайся.