По краю

У нас было ещё три месяца. Долгих четырнадцать недель, наполненных светлыми и сладкими воспоминаниями. Когда Она появилась прямо в университете, я со смирением принял всё как данность, покорно отрезая от себя половину без наркоза по живой плоти. Не смог. Я знал, что рано или поздно ты оставишь меня, выбирая ту правильную спокойную жизнь, что была у тебя до нашей первой ночи. Не произнося ни слова, я отвернулся, оставляя за спиной два таких разных взгляда: счастливый - Её и полный боли и вины – твой, разрывая ту магическую нить, что связывала нас всё это долгое время. Мой любимый. Моё солнце. Моё утешение. Моя боль. Только обещание отцу не дало мне тогда сделать что-то с собой. Он – всё, что у меня теперь осталось. Единственный якорь, который держал меня в этом мире. На могиле матери я поклялся, что позабочусь о нём как следует, чего бы мне это не стоило. Назначение лидером наставников – мечта, к которой я шёл весь прошлый учебный год, сбылась, принося с собой горчащее равнодушие от того, что я больше не в состоянии радоваться даже таким событиям. Совместные каникулы с папой. По крупицам собираемые крохи давно разрушенных отношений. Шажок за шажком мы вместе преодолевали выстроенные барьеры, всё больше раскрываясь друг перед другом. В какой-то момент плотину прорывает, и мы всю ночь напролёт делимся самым сокровенным без лжи и утайки. Он внимательно слушает, тайком утирая слёзы и надеясь, что я не замечу, а после говорит, что принимает меня любым, что я его единственный и горячо любимый сын, что ему жаль, что мне пришлось пережить всё это в одиночку и что в будущем он всегда поддержит меня, никогда не оттолкнёт, выслушает и поможет. С того дня моя жизнь потихоньку стала налаживаться. Неспешно, но я начал забывать пережитую боль, лишь изредка окунаясь в острые приступы беспросветной тоски, чувствуя отголоски чужой боли где-то там, где, невидимая чужому взгляду, болталась тянущаяся прямо из груди оборванная связь. К чёрту! Я сильный. Я смогу. Я… Будто издеваясь, Крист Перават, мой 0206 записался в команду второкурсников, которые станут наставниками в следующем году. Когда я узнал об этом, моя выдержка дала сбой, и я, ушедший с головой в эмоции, до полусмерти избил несопротивляющегося парня после первого же занятия, а после, свернувшись в клубочек, пролежал остаток вечера и ночи, пытаясь угомонить ноющую пульсацию в груди. Он пришёл на второе, морщась при каждом шаге, улыбаясь разбитыми губами, жалуясь, что вечером не стоило ему спрашивать время у сомнительного вида пьяной компании. Мне хотелось выть от боли и бессилия. Что он творит? За что он со мной так? Неужели ему мало той боли, которую он уже принёс в мою и без того не самую лёгкую жизнь? Но он упорно продолжал появляться на всех тренингах, совещаниях, собраниях. Глупая нить извивалась и рвалась навстречу, но я сцеплял зубы и по возможности игнорировал младшего, отвечая только на прямо адресованные мне вопросы, стараясь сводить общение к минимуму. Только вот против воли, мне становилось легче в его присутствии. Он будто делился своей энергией, заставляя уставшее горло и ломящее тело послушно подчиняться требованиям мозга. Я так и не смог избавиться от зависимости, но теперь кроме жажды обладания его телом, мне становился необходим его взгляд. Внимательный, полный заботы и готовности ринуться на помощь по первому же слову. Но это была непозволительная роскошь. Я должен был справиться сам. Или хотя бы не позволить ему заметить, что я чувствую, как он смотрит, заметить, что Я ХОЧУ, чтобы он продолжал смотреть только на меня. Как раньше. Не замечая никого вокруг. Знакомство с первокурсниками слабо осталось в моей памяти, поскольку вместо того, чтобы уйти, этот несносный мальчишка остался. И эти глаза прожигали насквозь, полные тщательно подавляемого всё это время голода. И я против воли реагировал, загорался вместе с ним, то и дело покрываясь мурашками там, где бесстыдно скользил его взгляд, ощущая, как ткань почти болезненно касается ставшей непривычно чувствительной кожи. Остро чувствовалась нехватка секса, но до сегодняшнего дня, занятый собственными проблемами, я не чувствовал дискомфорта по этому поводу. Хотя кому я вру? Я хотел не кого-то абстрактного, а конкретно его, моего невыносимого, но от этого не менее любимого Нонга. Того, кто без слов, но от этого не менее красноречиво предлагал сейчас всё, что я могу захотеть. Его покорность и податливость… сбиваюсь на середине фразы и стараюсь взять себя в руки. Так дело не пойдёт. И пусть мало кто заметил секундную заминку, но суть её прекрасно дошла до своего адресата. Нельзя позволить ему так легко собой манипулировать. И всё же, вопреки обещаниям самому себе, я срываюсь. Долгие несколько месяцев становятся слишком весомым сроком, чтобы я смог оттолкнуть. Буквально втискиваюсь внутрь, понимая, что причиняю ему сейчас немалую боль, но не в силах остановиться. А он и не просит, только добела вжимает пальцы в светлый пластик тесной кабинки, стараясь справиться с собой и не зажиматься. Но скоро нам становится наплевать на всё кроме друг друга. Мир за пределами привычно перестаёт существовать, изнутри поднимается щекотная волна безграничного восторга, окровавленные лохмотья связи нащупывают своё продолжение и моментально срастаются, заставляя сердца биться в унисон. Я рад, что он не видит моего лица, потому позволяю слезам свободно бежать вниз двумя солёными дорожками, впитываясь в наглухо застёгнутый воротник. Так сладко и горько. Тем сокрушительнее оказывается удар, когда узнаю, что в его жизни ничего не изменилось. Глупая надежда, что он пришёл потому, что хочет быть вместе, потому, что выбрал меня, осыпается больно ранящими осколками. Дурак! Любя его до помешательства, я перестаю быть уверен, что с его стороны это когда-нибудь было чем-то большим, чем просто похоть. Может я просто выдумал все эти чувства и почти мистические ощущения? А может он просто мастерски подыгрывал, когда распробовал на вкус новые грани удовольствия. Ведь никогда я не слышал от него признаний или обещаний. Как ни странно, именно от этой мысли стало легче. Никто никому ничего не обещал. Просто чужие люди. Любовники, встречающиеся к взаимному удовольствию, сошедшиеся в темпераменте. И если я хочу жить дальше без подобных душевных метаний, на всё этом стоит поставить точку. Мир клином не сошелся, а я слишком молод, чтобы записываться в аскеты и жить только воспоминаниями. Хватит. т