Нож и топор

Лесные панорамы потеряли своё очарование. Возможно, потеряли давно, а возможно, и не теряли, возможно, у Уилсона был просто плохой день. Плохой день под номером — непривлекательная бесконечность. Если и считал дни, то по-особенному, как любому бы показалось безумством. Даже ему самому. Не казалось безумством зато игра с оторванными головами свинолюдов. — Посмотри ещё там, где дерево, — верещит засушенная свиная голова на поясе. — Мне кажется, мы что-то пропустили. Уилсон захохотал. Он захохотал особым искренним тембром, и, честно говоря, этот его «особенный смех для важных случаев» пугал даже самого Уилсона. — Так-так. Ты так считаешь? — останавливаясь под широким дубом, мужчина оглядывается. Ночной лес всё такой же ночной и такой же лесной, какой был и до этого, ничего не изменилось, или ему кажется? — Мы не проверили достаточно деревьев? — срываясь на крик, вопрошает он. — Какое-то дерево заслуживает большего внимания? Какое из, Максвелл Три? Может это? — свиная голова стремительно летит в дупло худощавой ели, разнося по воздуху лёгкий гнилостный запах мяса. Уилсон подходит к помеченному свиной головой дереву, рассматривая на его коре кусочки мягких мозгов. Соскабливая их ногтем, он наблюдает за своими действиями так, словно они несли в себе какой-то глубокий, сакральный смысл, а он натужно пытался его постичь, но в чём же заключалась эта постигаемая суть, сам не может ответить. — Тц. Нет, Максвелл Три, это обычное дерево, — от души пиная свиную голову в следующую ель, он зевнул. — Самое обычное, пошлое, я бы сказал, на такие деревья мы уже насмотрелись. Твои отчаянные попытки мне угодить снова потерпели фиаско. — Но Уилсон, — умоляюще верещит свиная голова. — Я не вру, я заметил что-то странное в этих деревьях, поэтому и сказал! — Заткнись, — не жалея сил на удары, Уилсон превращает голову в мягкий фарш. — Как ты можешь что-то говорить, когда у тебя и рта-то нет? — Добрый джентльмен, не гневитесь, не его вина в столь подобострастном поведении, — неожиданно появляется вторая голова, нагло устроившись на плече мужчины. Ошалевший от омерзения учёный отбрасывает её в сторону. Почти невредимая, ведь не успела сгнить, свиная голова довольно наблюдала за действиями Уилсона, словно намекая на что-то, отчего мужчину неприятно передёрнуло. Он ненавидел, когда его свиные головы глядели такими довольными глазами, не в его интересах подавлять бунты отрезанных от тела голов. — Хочешь отомстить за смерть брата, Максвелл Пять? — спрашивает он настороженно. — Не-ет! Тот Максвелл был плохой-плохой головой, никогда его не любил, — верещит в ответ свинья. — Он не заслуживал Вашего сострадания и великодушия! Однако во мне Вы можете не сомневаться, я точно помогу Вам выжить до завтра! Уилсон фыркнул, подбирая пока целую голову с земли. Оглядев лесную рощу, укутанную холодными объятиями тумана, он пожал плечами и пошёл вперёд. Опять. Без смятения, без страха. Ночью этот лес казался бесконечным, но никак не жутким. Он ничего не боялся, только если клоунов и пауков. Пауков особенно. Пауки отвратительны, даже в глубоком сумасшествии. Когда настолько сбрендил, что даже не замечаешь, как поменялось всё вокруг. — Хм-хм, — покачал Уилсон головой с излишней театральностью. — Быть может твой брат был прав, — он замедлил шаг и принюхался. В нос ударил мощный запах сладостного гниения, упорно игнорируемый им до сих пор. — Право слово, деревья диковинные больно. Не могу только понять, что с ними не так. Какие-то они менее лесные, чем раньше. Отсутствие кроны. Абсолютная нагота. Море упавших, почерневших листьев, гниющих на земле уже который год, прилипающие к его ботинкам уже который час. Уилсон не замечал этого долгое время, пока свиная голова ему об этом не сказала, но даже тогда природный эгоцентризм не позволил ему прислушаться (в собственные же речи!). — Бьюсь об заклад, здесь что-то не так, всё иначе, непривычно мне. Terra incognita. Я уже который час хожу, а лес кажется всё более странным. Как бы тут дуба не дать, в хождениях этих бестолковых. — Вы убили моего брата, когда он сказал об этом, — заворчала свиная голова. — Заткнись, — шикнул он свиной голове. — Иначе повторишь его судьбу. Свиная голова грустно опустила веки, и мужчина посмеялся, в частности, над уверенностью наличия эмоций у отрубленной головы, чей обладатель и при жизни не выражал какой-либо осмысленной эмоциональности. Уилсон простоял ещё некоторое время, остатками внимательности в усталых глазах вглядываясь в местность, пока внезапно его не пронзило осознание. — Луна, — он сказал это так чётко и так осознанно, будто вернул себе свой здравый рассудок от одного только вида серебряного силуэта в небе. Вот что ему казалось странным. Луна. Он не видел её так давно, уже и позабыл о её существовании и потому долгое время не мог просто посмотреть наверх, не видел смысла. Луна. Луна. Луна. Луна. Мысли смешались в единую липкую кашу, которой он хотел стошнить. Чувства так и распирали его и он даже не знал, с какой лучше всего начать. — Какая… Какая...! — в восторге запинается он. — Научно! Очень научно! Так и должно быть! Это естественно! — тряся свиной головой по сторонам, он побежал в нервозном восхищении. — Ты видишь? Видишь? Это луна! Черт бы меня побрал, если это не луна! O sancta simplicitas! Но голова не отвечала, потому что к Уилсону вернулись крохи его ценного научного рассудка, и с их возвращением противная голова была выброшена, врезаясь в ствол прогнившего дерева. — Это луна! — сначала он радостно кричал, но чем дольше тянулся его восторг, тем истеричнее звучал его голос и тем более напоминал смех. Не знал, что от этого изменится, Уилсон только завороженно вперился округлёнными глазами в очертания белоснежного круга, будто бы вырезанного на цветном листе. Идеальный, огромный и превосходный круг, пленивший мысли мужчины, подобно роковой женщине, вызывал в нём только трепет и восторг, касаясь своими серебристыми холодными руками самого его естества. Истерический хохот не оканчивался, минуты утопали в этом смехе. Сколько Уилсон так простоял и смеялся, он не считал, и, возможно, никогда бы не заметил, как стоит уже который час, пока его горло не разодрало болью и светильник не замерцал. Предупреждая нападения теней, мужчина дрожащими от возбуждения руками достал из рюкзака кремень и отправился дальше. Без свиной головы одиноко, но Уилсон не унывал, ведь нашёл себе более элегантного собеседника.

***

— Я точно видел девочку. Я тебе клянусь, я её видел! На второй день его скитаний по невиданной ему части леса, во время разведения костра он увидел очертания маленькой полуголой девочки. Было ли это миражом или нет, мужчина не знал, но потеряв всякую надежду, готов был довольствоваться даже иллюзиями, лишь бы хоть на пару секунд увидеть настоящее человеческое лицо. Особенно такой милой крохи, чей бесплотный образ химеры почудился ему недавно. При мысли об этом, в душе Уилсона шевелились различные чувства и большинство из них ужасали, с чем он уже давно смирился и бороться никак не собирался. Девочка в диком лесу — это невозможно, сама идея об этом абсурдна. Однако если бы она здесь была, существовала прямо здесь, в данный временной промежуток, прямо перед ним, на одной плоскости, в одном пространстве-время, — он ни за что бы её не отпустил. Никуда и никогда бы не отпустил. Маленькую, живую, человеческую девочку. Тёплую. Говорящую. С мягкими длинными волосами и маленькими пальчиками на ногах. С блестящими глазками, пухлыми губками и аккуратными ушками. Девочка. — Я должен её найти, Луна, — скрежещет Уилсон. — Я её видел, значит чисто теоретически она может существовать. Пятьдесят на пятьдесят, Луна, — красноречиво потирая ладонями над костром он продолжает скрежетать, — мои шансы пятьдесят на пятьдесят. Мне лишь нужно открыть коробку и посмотреть на состояние девочки Шрёдингера. — Только не делай с ней ничего плохого, — холодно наставляет его луна. Мужчина мрачно улыбается и ничего не отвечает. Глубокой ночью он осматривал близ растущие деревья, бездумно проводя по гнилой коре широкой, потертой ладонью. Он полюбил рубить деревья. Раньше он тяготился скукой или усталостью, но в этой части леса ему почему-то нравилось их рубить. Такое ощущение, будто он убивает кого-то: перед глазами топор орошался кровью, а кора расходилась страшными ранами, подобно человеческой коже, истекаясь жёлтым подкожным жиром, смешанным с кровью и слизью. Гниль исходилась паром, и в нос ударял сладостный запах грецких орехов. Ну разве могут такие деревья так пахнуть? Всё это иллюзии — переставал их рубить, переставал это видеть. Словно деревья здесь, в этой конкретной части леса, хотели его напугать. Ему приносили чувственное удовольствие попытки деревьев его напугать, только бы он не рубил их. Это весело, никогда ещё ему не приходилось убивать деревья. Если не считать некоторых сценарных допущений в виде гигантских озверевших елей, топчущих всё на своём пути. Это по не правильному странно. Иные деревья раньше никогда так не реагировали, чего уж там, даже та огромная ель так не реагировала. Что же это такое? Новые фокусы Максвелла или это Уилсон окончательно сломался? Поэтому он и проводил по ним рукой, хотел убедиться в их реальности. Определённо именно по этим причинам, не переставая задавать вопросы, на которые никто ему не ответит, тем более он сам. Какие ещё интересные миражи подарит эта сторона леса, помимо девочек и строптивых деревьев? Дом? Женщину? Город? Цивилизацию лилипутов? Никакой живности, зато деревьев хватит на отстройку целой страны, что за глупая шутка? На запасы не жалуется, провианта хватит на неделю, но когда уходил из лагеря, Уилсон не ожидал, как затянется его приключение. Неделю или более он точно блуждал и надеялся, сможет охотиться по пути, но до банального всё просто, аж зубы скрипят от такой скучной очевидности: не на кого. Здесь совершенно никого не было. Разве это не очередная глупая шутка того, у кого чувство юмора отсутствовало, как вкус в одежде? Уилсон готов был уже ловить насекомых (не пауков!), только бы поймать и убить кого-нибудь. Жажда крови изматывала рассудок, и деревья, не желающие растления, никак делу по его укреплению не помогали. Совсем нет. — Страдал паучок, без ножек, без лапок. Без них он был особенно жалок, — импровизируя себе под нос песню, Уилсон вырезал на коре деревьев послания, ведомые только ему одному. — Не мил паучку был утренний свет, и ночью сна ни в одном глазу нет. Страдал паучок, и так бы страдал, пока человек его боль не застал. Спросил паучка, что с ним за напасть. «Детишки со мной наигралися всласть». Мужчина устало улыбнулся, возвращаясь к костру. Он хотел было лечь спать, но тут его взгляд поймал движение. Неуверенное и робкое, как у диких животных. Уилсон рефлекторно кинул топор в место потенциальной жертвы, но увидел лишь очередное дерево… А сзади него нечто прекрасно-восхитительное. Очертание настоящей человеческой конечности, и это совершенно точно была рука! Черта с два он бы спутал, всё-таки собственные руки не давали ему забыть, как они выглядят. Уилсон оскалился, по-охотничьи, как бывает скалится находя какую зверушку в неведении скорой смерти. — Человек, услышав этот грустный рассказ, паучка пожалел. Вытер слёзы со глаз. Руками пригрел. И ответил ему: «Помогу я тебе, паучок, чем смогу», — мужчина подошёл к дубу ближе, с лёгкостью вытаскивая вошедший в кору топор. Увидев это, рука вздрогнула и исчезает за стволом толстого дерева, как бы дразня. Так кажется Уилсону. Миражи любят играть. Что только не любит с ним играть. — И убил паучка. Какая печаль. Даже ему «прощай» не сказал. Он услышал шелест листьев и чьи-то неровные, трусливые шаги, которые по мере удаления набирали скорость. Это был бег, и бег это был человеческий. Инстинкты Уилсона с цепи сорвались. Он рванул на источник звука, как дикий зверь, позабыв и о рюкзаке, и о светильнике, обо всём — он обезумел от одной только мысли поймать эту девочку. Взять её живьём и почувствовать кожу своими собственными руками. Тяжелое, пугливое дыхание и шелест листьев дрожит в ушах. Буквально пару мгновений пронеслось неразборчивой юлой, как он понял, что бежать дальше нет смысла. На самом деле, всё потеряло смысл, так как живот подал признаки жизни скорее, чем сознание, а когда живот реагирует первым на ситуацию — всё теряет смысл. — Луна… Ты её видишь, да? — пытаясь нормализовать сбивчивое от возбуждения дыхание, Уилсон содрогается. — Да, Уилсон, я вижу её. Мужчина сглотнул. — Так же ты видишь огромный дом сзади неё, — утвердил, нежели спросил. Луна не ответила, но Уилсон и не ждал ответа. Его хищной, безумной улыбки было достаточно, чтобы ответить на все возникающие вопросы и вопросы эти были жестокими. — Так-так. Дом свинолюдов, не иначе? — вопрошает он с плотоядным оскалом, стискивая деревянную рукоять топора хваткой холодных пальцев. — А теперь добавим к этой переменной икс в квадрате: насколько давно я ел мясо? — Совсем уж давно, — подначивает его луна. — Девочка Шрёдингера привела меня к дому, где как из рога изобилия хлынет на меня град сладкого свиного мяса, — он утирает подступающую к уголками губ слюну, и медленно трогается с места. — А я думал буду вечно жевать свиные уши. — Всё хорошее когда-то кончается, — иронизирует луна. В окне мерцал еле видимый свет — это хорошо и плохо одновременно. Сражаться с толпой свинолюдов Уилсон не настроен, но если не спит только один свинолюд, то его можно использовать как приманку, ведь полуночная свинка впустит его в дом. Тогда-то начнётся разгульное веселье. Жаль, Уилсон не любил вечеринки, а потому никаких закусок и украшений, кроме выдавленных из орбит глаз да выпущенных кишок свинолюдов, не будет. Одного только он не брал во внимания. — А тебе не кажется, что для свинолюдов дом слишком большой? — замечает луна. Уилсон высокомерно и будто оскорблённо усмехается. — Ты думаешь Я об этом не догадался? — ворчит он. — Эта мысль пришла ко мне в голову первее, чем к тебе, всё-таки это я говорю за тебя, — луна на это обижается, но Уилсон игнорирует, указывая рукой на трещины в покосившемся, каменном здании. — Только свинолюды могли так небрежно отремонтировать дом. Глянь, — он продолжает злорадно размахивать пальцем. — Это же не дом, а сарай. Тебе пора прекращать питать надежды встречей хоть с одним живым человеком в этом проклятом месте. — Девочка не исчезает, Уилсон, — возражает луна. Девочка в самом деле стояла перед входом в дом, не выказывая никаких признаков жизни, кроме разве что своего существования. Не увидь он её бег, не поверил бы, что та жива по-настоящему, а не явилась ему тягостной мечтой или игрой оптической иллюзии. Лицо её спрятано за грязными густыми волосами, а скрывающая юное худенькое тело ночнушка порвана и заляпана болотной грязью. Уилсон улыбнулся. Улыбнулся так, как он улыбался в таких ситуациях... Вожделение. Нервная тяжесть в паху. Его лицо пластично, оно постоянно искажалось, как у животного. Эмоции, в особенности неизменные, выражались мгновенным импульсом, как только нервная система запустит нужный ток. Ему нет нужды прятать свои чувства, такие тяготы требовало существование в обществе, а он здесь один. Каким бы устрашающим он сейчас не выглядел, он даже не подумал об этом как о чем-то дурном, для него теперь это естественно. Пугал ли он её? Да, и он хотел этого. — Посмотрим, — он ускорил шаг. — Только посмотрим. Если это девочка… Ха… Ха-ха. Если это настоящая девочка. Сорвавшись с места, он думал, вот — стоит только прикоснуться, и все его страстные желания исполнятся. Буквально пару сантиметров. Буквально пару ступенек. Потом всего одна. Вот же она, стоит прямо рядом с дверью, рядом, совсем рядом, стоит и бередит его пальцы жаром молоденьких подтянутых грудей — как она исчезла. Исчезла, будто её никогда не существовало, заставляя Уилсона громко застонать от разочарования. — И всё же мы подозревали, — успокаивает его луна. — Глупо было надеяться. — Ещё немного, — выдыхает Уилсон себе в покрытый испариной кулак. — Ещё немного и я бы дотронулся до неё… Я бы… Её кожа… Так близко… — Успокойся. Уилсон избирательно прислушался к Луне. Перед глазами только прекрасное видение долгожданного касания, раздражающего нервы, оно мгновенно сразило зарождения разумности. Ох, эта девочка бы заговорила с ним прекрасным тоненьким голосом, звонким, чистым и живым, а если окажется нема, силой бы заставил её произнести звук. Даже если бы он оказался совсем не человеческим. — Я этих поганых свинолюдов… Мужчина со всей своей всеобъемлющей тоски ударяет по двери кулаком. Запятнанная следами времени, толстая доска хрустит под его чувствами, как будто десятки лет назад её не выделывали искусные мастера своего дела. — Уилсон, соберись. Ещё раз. Полетели щепки. Несмотря на видимую прочность, дверь ломалась особенно легко, податливо подминаясь под мужские кулаки. Уилсона это только раззодорило. Ещё раз. Пока разочарован. Треск. Грохот. В окне на втором этаже загорается свет, и лицо Уилсона искажается кровожадной гримасой. — Тук-тук, — судорожно выдыхает он. — Тук-тук. Утра доброго, поросята. Слышатся шаги. Уилсон сглатывает, стиснув в руках топор. Инстинкты бешеные растерзали его рассудок в кровавое мясо, но пока он терпит, ведь ещё не время, ещё слишком рано. Ему нужно унять сладостную дрожь и этот бешеный стук в висках, пока эта буря животных чувств не унесла его разум в чертоги бессознательного. — Тук-тук, — рычит он сквозь хищный оскал, ещё раз врезав по двери. Кажется, он её сломал, сквозь новообразовавшиеся тонкие щели просачивался уютный свет свечи, совсем уничтожая самообладание Уилсона. Рукоятка топора готова сломаться под этим тяжелым напором пальцев. Наконец-то охота. Наконец-то он вселяет страх, наконец-то он снова покажет, что бояться стоит только один биологический вид в этом мире и этот вид открыл квантовую механику. Ещё не страшно? Дверь неуверенно отворяется.