sleeping in your bed, messing with your head

still it don't matter if you won't listen if you won't let it follow you you just need to heal make good all your lies move on and don't look behind ©

      Они с Брендоном не дают этому названия.       Этому не требуется названия; просто двое друзей с привилегиями, на дворе две тысячи семнадцатый, кто вообще сейчас так не делает, спрашивает себя Даллон, когда вина начинает сжирать изнутри. Он успевает останавливать себя у самого края чаши самобичевания, потому что однажды уже плавал в ледяной тёмной воде — и ему не понравилось.       Но все доводы разбиваются о желание Брена быть ближе, чем должны быть друзья. Все доводы разбиваются о его собственное нежелание брать всё в свои руки и решать проблему: о его уходе знают или догадываются почти все, кроме Брена, который, видимо, ослеплён своим собственным величием, множащимся блёстками его пиджака.       Первым к нему приходит Кенни:       — Думаешь, это хорошее решение? — его голосе лёгкое сожаление человека, который может и будет скучать, но примет и поймёт. Даллон просто кивает: за окном промозглая испанская ночь, и он не хочет будить Брена. От его благополучия: ментального и физического — зависит психологическое состояние всей команды, и никто не хочет пошатнуть его.       Брен часто мучается бессонницами; лежит по несколько часов, пялясь в низкий потолок, и ждёт, пока сон придёт. После таких ночей он кидается на всех и вся, а на концертах, будто назло собственному организму, кричит ещё больше, бегает ещё больше, прыгает ещё выше.       У него всегда слишком много нервной энергии, и её вибрацию Даллон может почувствовать под пальцами, сжимающими слишком горячую кожу. Потом его ловит Дэн.       — Чувак, это плохая идея, — говорит он, и Даллон знает, что Павлович имеет в виду, но игнорирует колючее чувство между рёбрами. — Подумай ещё десять раз прежде, чем сказать ему.       Они ведут себя как дети, думает Даллон. Он знает Брендона Ури — и человека, и образ, — дольше и лучше их всех, и все их слова — не более чем прописные истины для него. За восемь лет много воды утекло; и сейчас Даллон как никогда понимает, что сито — не лучшее решение, чтобы вернуть её обратно.       — Чел, ты грёбанный Гэтсби, — говорит Райан, когда они проводят ещё одни выходные за работой. Даллон только улыбается ему, но улыбка получается искусственной, странной: будто у Даллона лицевой нерв защемило. Райан не комментриует, а возвращается к барабанной партии: он вообще становится удивительно тактичным, будто думает, что Даллон сахарный.       А Даллон, блять, не тает под дождём.       Он тает в гримёрках, в отелях, в автобусе: где угодно, где есть тёмные углы, но только не на улице. Брендон не позволяет себе слишком много; Брендон как будто боится, что это всё обретёт тело, станет объёмным или реальным, когда об этом узнают, когда ему придётся дать название. Даллон не хочет взваливать эту ответственность на себя: на его плечах лежит и так чёртово небо, а каждое бреново резкое слово только сильнее пригибает к земле.       — Я бы на твоём месте убегал быстрее, — говорит ему Зак перед саундчеком. Даллон растерянно трёт глаз, поэтому сразу сфокусировать взгляд у него не получается; Зак выглядит обычно, его тон ровный, и Даллон не понимает, в чём дело. — Сразу после тура.       Голос Зака никогда не теплеет.       За восемь лет Даллон так и не привык к этому.       — Конечно, — он улыбается благодарно, потому что не знает, что ещё ему делать. Совет ли это, пожеланий или приказ, — Даллон не хочет разбираться.       Зак отходит от него, когда видит Брендона.       Тот непонимающе хмурится и даже не здоровается.       Осталось всего несколько концертов, говорит себе Даллон.       Когда Брендон толкает его в подсобку, убеждённый, что они достаточно отстали, чтобы их не заметили, Даллон всё ещё не даёт этому название.       Потому что единственное, что приходит ему в голову, звучит мерзко и неправильно: и случиться с ним не может.       Пока Брендон целует его, пока Брендон путается в его ремне и ругается, Даллон не может перестать думать о мягком диване в своей гостиной и голубых волосах Райана. ***       Пухлые губы Брендона надуты, как у маленького ребёнка. Прищуренные глаза заполнены непониманием; в них плещется тёмная боль, и Даллон почти не может смотреть, но заставляет себя не отводить взгляд.       В гримёрке тихо.       Все молчат, и Даллон слышит только убыстряющееся дыхание Брендона.       Он не хотел делать это вот так: просто слова сами по себе выскользнули изо рта, когда он собирался спросить что-то глупое, вроде времени или слышит ли Брендон крики из зала.       И теперь время будто бы застыло. Даллон краем глаза видит, как по-кроличьи нервно дёргается Кенни; как Дэн шарит взглядом по полу, не зная куда себя деть; как Зак застывает в дверях.       — Прости? — спрашивает сипло Брендон, и Даллон сжимает челюсть так сильно, что его губы скрипят.       — Я ухожу. Из группы, — каждое слово даётся с трудом; в горле растёт ком, который никак не удаётся проглотить. — После тура. Насовсем.       Брендон поднимает руку, и Дэн едва уловимо двигается, готовый в любой момент сорваться с места. Никто не понимает, куда это идёт, но думают о худшем.       Когда уходил Йен, было много криков и кулаков, но никто из них об этом не знает, думает Даллон. Только он и Спенсер видели то, как Брендон скалился и кидался, несмотря на жёсткую хватку Зака, а с его подбородка капала кровь, потому что Йен умудрился повредить его нос. Но Йен был умнее Даллона, и все шокирующие новости приберёг на самый последний концерт.       Даллон ожидает, что ему разобьют лицо или, по крайней мере, пошлют нахуй: потому что такого Брендона он знает.       Но тот Брендон, который стоит перед ним, только молчит и сверлит непонимающим взглядом, а его тело закостенело, и он выглядит уставшим. Дрожащими руками он обхватывает себя за плечи и кажется таким маленьким. Ещё меньше, чем есть на самом деле.       Даллон выпрямляется, его плечи наконец-то на кажутся такими тяжёлыми.       — Сколько у нас времени? — спрашивает Брендон у Зака. Тот отмирает и лезет в карман за телефон. У них осталась всего пара минут, знает Даллон. Цифры на экране уже начали обратный отсчёт.       Две минуты.       — Идём, — говорит Брендон и дёргает плечом. Но гримёрка не заполняется гулом голосов: только шорохи и тихие вздохи; они поправляют пиджаки и галстуки, ещё раз смотрятся в зеркало и выходят один за другим. В коридоре их провожает остальная команда, но Даллон не смотрит по сторонам: его выжигает изнутри. Он пропускает Кенни и Дэна вперёд себя.       Дальше от него, ещё дальше.       Полторы минуты.       Они стоят за сценой, и Даллон всё ещё не отводит взгляда от собственных ботинок. Его скручивает в болезненный узел, ломает, как при высокой температуре. Он не поворачивается в сторону Брендона, даже не пытается думать об этом: внимательный взгляд он чувствует затылком. Проходящий мимо Дэн прокручивает в пальцах барабанные палочки и только пожимает плечами. По губам Даллон читает: «я же говорил». Ему, блять, не нужны их ёбанные советы и жалость.       Минута.       Его топят в бессилии; та самая чаша самобичевания переполняется, и он чувствует цепкий холод воды. Его затягивает. Бас, который протягивает ему один из техников, слишком тяжёлый, и Даллону кажется, что он упадёт.       Полминуты.       Он так сильно хочет домой.       Его смывает потоком собственных мыслей.       Брендон даже не смотрит в его сторону.       Его трогают за плечо. Даллон кивает и выходит на сцену.       Здесь всё гораздо проще: всё так заучено и привычно. Он даже не задумывается: сотни саундчеков и концертов позволяют играть на автомате; его тело вообще удивительно нормально живёт без него.       Брендон ни разу не подходит к нему, но — стоит отдать ему должное — его голос не дрожит, он берёт все верхние ноты.       Брендон — синоним профессионализма.       Полтора часа кажутся Даллону вечностью; его пальцы начинают болеть раньше, чем обычно.       Идея лечь и полежать прямо на сцене не кажется такой тупой, когда Брендон снова проходит мимо.       Даллон ненавидит свой рот. Он не хотел, чтобы это было так.       Когда после концерта он сам тянет Бредона в одну из подсобок, он говорит то же самое.       — Я не хотел, чтобы так получилось.       — Я тоже, — говорит Брендон тихо. Это режет сильнее любого ножа: Брендон не умеет быть тихим.       Они стоят в темноте друг напротив друга — всё ещё слишком близко, но слишком далеко.       — Ты мудак, Даллон, — наконец, говорит Брендон. Смесь смешка и всхлипа следует за этим. — Ты, блять, полный мудила.       И Даллон не спорит. Потому что это бесполезно: спорить с Брендоном Ури, когда вы ваши рты в десяти сантиметрах друг от друга. Потому что Даллон знает, что он мудак; что ничем не лучше никого из тех, кто покинул Брендона Ури ради музыки: настоящей или не очень.       Потому что Брендон Ури — ребёнок, которому всегда будет недостаточно, который всегда будет хотеть больше: людей, поцелуев, музыки, часов в студии и на сцене. Даллон осторожно целует его, потому что не может найти слова: ему жаль, ему больно, ему плохо — но так же и Брену, и он хочет помочь.       — Кто он? — спрашивает Брендон, отстранясь.       — Музыка, Ури, — Даллон прислоняется к стене, ударяется об неё затылком и выдыхает сквозь зубы. — Только музыка. ***       Первое, что он делает, сразу после тура — звонит Райану.       Он игнорировал его звонки целый месяц; он просил Бризи делать то же самое, но сомневается, что она послушалась. Она всегда была куда более независимой, куда более разумной. Бризи — золото, думает Даллон. Она вышла замуж за мудака, думает Даллон.       Он почти не заходит в социальные сети: то тут, то там упоминают panic!, и каждый раз это бьёт его под дых. Он всё ещё не спит нормально, ловит неподходящие воспоминания в неподходящих местах и не хочет вспоминать, что в его жизни есть что-то помимо нового проекта. IDK обрастает деталями, подробностями, неповторимым стилем, и он уходит в это с головой, игнорируя внешний мир так сильно, как только может.       Даллон очень жалеет, что воспоминания нельзя стереть. Что нет такой флешки, на которую можно было бы сбросить самое ненужное.       И когда Райан заходит в его дом, Даллон наконец понимает, что всё кончилось. Когда Райан обнимает его, Даллона трясёт, и это хорошая, отрезвляющая дрожь. Почти как пощёчина, которой он так и не получил.       Если бы Брендон его ударил, Даллон мог бы хотя бы ненавидеть его. У него был бы повод. Но он только зол на себя, зол на мир, — и эта злость тает, когда они с Райаном сидят плечом к плечу и раскидывают лирику и партитуры, делятся идеями и планируют концерты.       Райан просто улыбается ему, каждый раз когда Даллон оборачивается в поисках одобрения. Райан не пытается заполнить собой всю музыку: он точно знает, что принадлежит ему, а что — Даллону, и не ступает на чужую территорию: однако и не отделяет высоким забором.       Даллону вдруг становится спокойно. Он как будто бежал слишком долгий марафон и сейчас, остановившись, вдруг почувствовал, как сильно ему не хватало отдыха, как сильно его лёгкие сжимались от недостатка воздуха.       Они работают целый день и ночь; Бризи сейчас не дома, поэтому Даллон может позволить себе и Райану шуметь, кричать из кухни, что «да, этот луп нравится мне больше» и «нет, нужно совсем убрать гитару».       Даллон хочет сделать IDK о связи барабанов и баса.       Даллон хочет сделать IDK о Райане и о себе, а не о всех тех людях вокруг них.       Даллон впервые за долгое время хочет что-то, что не концентрируется на Брендоне, и это одновременно успокаивает и ужасает. Он отчаянно цепляется за все те маленькие связи, которые остались у него с Брендоном: все те слова, которые за восемь лет прочно засели в его речи, все те мелкие движения, привычку отвечать грубее, чем следует. Даллон пытается задавить это в себе катком: сразу и насовсем, но иногда проскакивает: и его будто полоснули по сердцу.       — Всё будет хорошо, — говорит Райан, и Даллон от чего-то ему верит, потому что за всё время их дружбы Райан никогда не врал.       На неудобном диване в студии Даллону спится лучше, чем где-либо ещё. Райан не будит его, хотя это и тормозит работу над альбомом: но они не подписаны, их не подгоняет ни лейбл, ни фанаты, ни они сами. Они просто медленно движутся к чему-то: чему-то новому и ещё не совсем понятному, но Даллону оно нравится.       Когда он пишет пост в инстраграм, Райан сидит рядом, привалившись к его плечу, и что-то читает.       Когда они в первый раз объявляют о туре, Даллон не может дождаться начала.       Когда весь зал кричит строчки choke вместе с ним, Даллон почти не думает о том, для кого написал эту песню.       Когда он поёт do it all the time, перед его глазами стоит Брен с его этим задорным «нахуй мир, я всё могу сделать».       Когда Даллон теряется в своих собственных словах, он всегда поворачивается влево и смотрит на Райана, у которого в голове всё правильно, небо голубое, а трава — зелёная; Райан улыбается ему, и фантомные прикосновения уходят.       Им не нужны залы паников; им хватает того, что у них есть.       Даллон знает, что без Брендона они бы не получили и этого.       Когда во время reading они сталкиваются в одном из бесконечных кафетериев, Даллон так и говорит Брендону: «спасибо за всё».       Брендон улыбается ему чуть устало, и это уже не тот Брендон, которого знает Даллон. Это Брендон Ури из panic! at the disco, который выступает на mtv awards, который занял первую строчку билборда с фактически сольным альбомом; это Брендон Ури, который отыграл месяц ежедневных шоу на Бродвее. Это Брендон Ури, который вдруг обрёл покой, загорелся ровно, перестал постоянно угасать.       — Ему лучше без меня, — говорит Даллон Райану, когда возвращается с купленной водой. — Намного лучше.       — А тебе — без него, — отвечает Райан, поправляя рубашку. Даллон не может не согласиться. Он легко касается губ Райана своими, и внутри разливается тепло.       Всё хорошо. Всё в порядке.       Он не знает как, но они нашли его.

sleep, sugar, let your dreams flood in like waves of sweet fire, you're safe within sleep, sweetie, let your floods come rushing in and carry you over to a new morning ©