Спасать?

      Свечи плавятся, капают горячим воском на чисто вымытые половицы, и нет здесь, кажется, никого, кроме меня, милостивой Кинарет и этих самых свечей, немых свидетелей немой исповеди.       Не кажется. Я один — как одинок сегодня на небе кровавый Массер среди облаков, прячущих Секунду; как одиноки все, видевшие войну.       «Одиноко, наверное, тем, кого даже не хоронили? Одиноко им: тем, чьи кости растаскали стервятники по лесам и полям Сиродила? Одиноко ли тем, кого ты не спас, но мог бы, Фейнериль?»       Свечи гаснут — одна за другой, и я не хочу зажигать их вновь. Свет не разгонит призраков, преследующих меня ещё с Красного Кольца, тянущих ко мне свои иссохшие и истлевшие руки. Каждый из них мне знаком: у одного на чёрном от копоти пальце кольцо матери, ещё один — с горькой улыбкой отца; и ещё тысячи безымянных — которые отчаянно хотели жить, но умирали слишком быстро, чтобы их спасти. Я помню их глаза, недвижно глядящие в небо. Я чувствую эти взгляды на себе сейчас — и сам открывать глаза боюсь.       «Боишься тех, кого не спас? Молишься за их души каждому из Девятерых — да вот только что мертвецам до твоих молитв? Они так и останутся пыльными скелетами без имён и без прошлого. Им не нужны сейчас твои слова, возносящиеся куда-то вверх. Им уже не нужно спасение — но оно нужно тебе. И боишься ли ты, что никто не спасёт тебя?»       Тихо скрипят половицы. Я слышу, как дверь храма приоткрывается, открываю глаза, оборачиваюсь… Никого. Только лёгкий холодный ветер — и даже в нём мне слышатся знакомые и незнакомые голоса, просящие о помощи. На миг становится нестерпимо холодно, хочется зажечь свечу, коснуться её хрупкого огонька, но я помню, что от этого холода не спасёт никакой огонь.       И всё больше призрачных ладоней тянутся ко мне, хватают меня за горло, мешают дышать — они все до одной холодные, от этих прикосновений стынет кровь и сил шелохнуться нет. Я стою на коленях, как стоял ужасно долгие минуты до этого, и молю богов лишь о том, чтобы призраков не стало больше.       «Сомневаешься, Фейнериль? Уже устал верить в то, что он жив? Ты устал уже верить во всё — ведь тебе нигде не было так холодно, как здесь, вдали от родного, усыпанного костями и пеплом Сиродила. Вдали от Алвиана».       Я устаю шептать слова молитвы, которые сам уже даже перестал различать. От холода никуда не убежать и с колен встать нет никаких сил. Я начинаю вспоминать — в надежде, что хоть это согреет.       «Помнишь, конечно? Помнишь его ладони, которые ты столько раз перевязывал? Это было во много раз бережнее, чем с кем-либо другим, ты даже позволял себе улыбаться — почти незаметно, ведь во всём том пламени улыбаться слишком тяжело. Ты намеренно делал это немного дольше — когда можно было — и потом долго не мог себе этого простить, ведь остальные не могут ждать и лишней секунды, но и ничего с собой поделать ты не мог. Эти руки были слишком тёплыми и тебе было слишком приятно их касаться.       В эти минуты страх отступал. Но когда он уходил, вновь становилось страшно — за то, что однажды он не придёт, останется лежать среди таких же, как сам, намертво прибитых к земле вражескими копьями…       Но Алвиан всегда возвращался».       Становится горько. Я знаю, я устал верить что он вернётся на этот раз.       Этой ночью призраков всё же становится больше — и от этого холода дышать больше не хочется.