Лекарство от разбитого сердца

Любовь искали и не находили. Любовь теряли и не берегли. «Любовь не существует» люди говорили, А сами умирали от любви.

Тяжела жизнь травницы. Целители борются за любое здоровье, за любую жизнь. Неважно вели ли вы здоровый образ жизни или вы заядлый курильщик, у которого легкие при кашле вываливаются наружу, или вы весь день просиживаете в библиотеке; если вы одержимы чистотой, если вы узнали о существовании мыла только сейчас, и еще множество других «если», то вас вылечат. Вас будут лечить даже если вы серийный убийца, даже если вы безобразны. Душа линфеанских лекарей и травниц безмерно широка. Ещё больше их бесстрашие, их хладнокровие. Никогда не побоятся они пришивать руку или вытащить паразита, не испугаются трупа, не придут в ужас от кусков тел. Травница может тащить вас по снегу, по болоту в зной и в шторм; будет тащить вас и скорее сама умрет, чем бросит. И сила их не в мускулах, а в милосердии и бесконечной любви ко всему живому. Хёрба была хорошей травницей, и как и многие она боялась лишь одного: неизлечимой болезни. Например, старости. Каждый раз обследуя человека, пусть даже с больным ногтем, Хёрба боится случайно раскопать нездоровье, но и надеется на это больше всего. Наличие неизлечимой болезни приводит девушку в такой ужас, будто больной сейчас идет по тонкому канату над пропастью и только она решает подать ли ему шест. Сообщение о страшном недуге иногда помогает удержать равновесие на нити жизни, а иногда — рвет эту, и без того хрупкую, паутинку. И только Хёрбе известно, что значит код болезни, и она вынуждена улыбаться будто бы ничего не происходит, пока она принимает решение. Наверное, она даже знает, когда человек погибнет и от этого, если пациент одинок, Хёрба никогда не уйдёт. Она будет добра до самого конца к тем, у кого ничего нет, чтоб они умерли счастливыми и спокойными. Такова жизнь травницы: отдавать, ничего не прося взамен. Однако, она хотела бы что-то отдать, чтобы ничего не говорить своей подруге, своим друзьям о здоровье их дедушки. Так она и сидела, медленнее обычного убирая вещи в сумочку на поясе: — Насколько все плохо? — Ничего страшного… — Ну-ну, можешь сказать честно. Я уже не молод, я всё понимаю. — Всё же, ничего страшного. Это течение жизни… Я могу помочь, но некоторые… Вещи неизлечимы, как не прискорбно… — И сколько? — при таких вопросах Хёрбе хотелось претвориться глухой, слепой, глупой, какой угодно, лишь бы не отвечать. — Не нужно меня беречь, дитя, я хочу знать сколько мне осталось. Я не боюсь смерти, я хотел бы знать. — Я не могу сказать точно: всё, что бы я не сказала, может оказаться неправдой… — Я понимаю, но всё-таки? Ей пришлось буквально сломать себе язык и челюсти, чтобы сказать: «Возможно, вы не доживете до следующей осени». Она хотела сбежать от этих страшных разговоров. — Вот как… Только прошу: не говори никому. Не хочу быть обузой. — Не думаю, что вы будете бременем, ведь вас так любят… — Именно поэтому у меня есть все шансы стать ношей, хоть и говорят, что такая не тянет*. — Всё равно постарайтесь прожить подольше. Я оставлю вам лекарства, а ребятам дам инструкцию. Лучше вам не напрягаться, не носить тяжести, но будет здорово, если вы будете гулять на свежем воздухе. Я пойду, отдыхайте. — Возьми рыбные пироги на кухне, а то ты голодная, наверно… — Спасибо, — ей не хотелось объедать старичка, но обижать его не хотелось вдвойне. Хёрба даже обрадовалась, когда за дверью никого не оказалось. Девушка шла на кухню размеренно, будто находясь под гипнозом. Столько мыслей было в ее голове, что она не могла выбрать какую из них думать. — Хёрба, ну что там? — Потише, хлопцы, потише, — она еле оттолкала парней, делая вид, что не понимает их волнения. — Ничего страшного. Я дам вам инструкцию к витаминам. Дедушке нужен покой, свежий воздух, положительные эмоции. А где Каэр? — Я тут! — знакомая макушка появилась за окном — Не смогла так долго ждать. Я сейчас! — теперь Каэр стояла на кухне с тазиком ягод, готовая услышать всё. — Ты собралась, что-то готовить? — Да пирог. Пирог можно? — Тогда я пойду к Алесте, попрошу трав для чая… — Да, конечно, мы пойдем собирать травушку-муравушку, а Сильвер тебе пока всё расскажет, — Чуу буквально вынес травницу за дверь, шепнув что-то приятелю. — Что ты ему сказал? — спросила Хёрба, придя в себя уже далеко от дома. — «Дерзай, валенок!» А то, блин, я скоро их в подвале запру вдвоем. — Зачем?! — Ну там… Лямур-тужур-абажур и вот это всё. — Я не понимаю, и перестань вести меня за руку. — А, ну. Мы же в лес идем, я не хочу тебя потерять. — Это я не хочу, чтоб ты потерялся, — засмеялась травница, пытаясь не покраснеть как её рябиновые бусы. — Ха-ха-х, правда? И мы идем налево, даже когда нам направо? — Да-а, что? Нет. Так они пришли к дому Алесты, которая нехотя согласилась идти с ними. Чуу тоже не горел желанием толкаться около этой прекрасной особы, но возразить не смог. — И как твои дела? — Да ничего, а твои? С дедушкой всё хорошо. — Хорошо. — Слушай, может это не мое дело, но вы с Чуу поругались? — Нет, что ты. — Просто вы не разговариваете, вот я и подумала… Раньше ты постоянно о нём говорила… — Я? Просто он постоянно был рядом. Он же влюбился в меня как только увидел. Никогда не встречала такого прилипалу, — Алеста не сразу поняла что к чему. Она начала выдавать желаемое за действительное, но ей было тяжело сказать, что это всё — в прошлом. Девушка очень испугалась, когда поняла, что обманывает, но ей не хватило духу признаться, поэтому она попыталась сбежать. — Ой, у меня там чайник! Алесту как ветром сдуло. Она бежала и спотыкалась. От стыда ей было очень тяжело дышать. Девушка резко закрыла дверь на засов, захлопнула ставни, задернула шторы. — Что я так разволновалась? Я же не сказала ничего плохого. Чуу, действительно, был влюблён в меня и никогда не отставал, буквально прилип, — успокаивала девушка сама себя, — так что я не врала… Но она его, кажется, любит… Она, наверно не так меня поняла, хотя это же не мои проблемы. Даже хорошо, что так вышло. Я вообще могу, сказать ей чтоб не смотрела на него. Нет, Хёрба — хорошая девушка, это несправедливо. Возможно, у них будет любовь. Чистая светлая любовь… Чуу заслуживает любви. Хотя, любви не существует. Возможно, они даже никогда не будут вместе. Это и хорошо, Чуу снова в меня влюбится. Я буду хорошей. Он будет счастлив со мной. Нет, Алеста. Нет. Ты никогда не сможешь полюбить его, как он тебя любил. Ты снова сделаешь ему больно. Ты никогда не сможешь полюбить так сильно. Ну за что мне всё это? Я ведь тоже хочу любить. Почему. Я. Не. Могу. Любить? Алеста никогда не задавалась этим вопросом, но сейчас ей хотелось плакать, оттого насколько разрывалось её сердце. Она бы очень хотела играть нечестно на этом любовном поле. Она могла бы играть так, что эта шахматная партия превратилась бы в игру в дротики, и в этой битве она бы победила. Все карты были в её тонких бледных руках. Ни одно сердце не останется целым, если Алеста захочет выиграть. Чуу будет только её, и она будет так счастлива — плевать на Хёрбу, на других, даже на его чувства… Все, чего она желает так сильно, будет её, стоит ей только взять Чуу за сердце. Алеста так долго думала, что, когда она приняла столь судьбоносное решение, до отъезда Хёрбы оставались считанные минуты. Она ломанулась туда с твердым желанием поставить точку: сломать чертов несуществующий треугольник! — Хёрба подожди! — Алеста? Как там чайник? Все хорошо? Шаг. Ещё шаг. — Я хотела сказать тебе…- девушки были так близко, что можно тихо шептать, чтобы разбить трепещущее сердце. — Чуу так сильно меня любил — это правда, но сейчас он меня видеть не хочет… Я просто не хочу, чтобы между нами возникло недопонимание. Удачи. Я пошла. У меня там чайник… Она сбежала, шелестя своей юбкой так громко, чтобы было не слышно как она всхлипывает. Несмотря на это, она никогда не была так счастлива. Она думала, что похоронила в себе любовь, и всё будет как прежде. Алеста и подумать не могла, что поливала своими слезами благоухающие цветы любви в своем сердце, которые рано или поздно расцветут. Теперь Алеста будет сохранять в себе любовь, даже если когда-нибудь эти цветы, прорастая доставят ей невыносимые мучения. ___ — Что она тебе сказала? — Чуу был обеспокоен. — Ничего. Ты можешь мне пообещать одну вещь? — Ну, в теории… Да. — Помогай Алесте, я прошу тебя. — Нет. Нет-нет-нет. Не смотри на меня так. Не надо. — Чуу? — … — Пожалуйста. — Л-а-адно, я обещаю ей помогать, но это только ради медовухи. — Пусть так, только не бросай её. — Я не договорил, — он замолчал, будто понимал, что хочет бросится в какой-то омут с головой, правда не знал в какой, — которую ты. Мне. Привезешь. — Хорошо, я с радостью. Кто бы знал, что говоря слово «медовуха» Чуу представлял её пшеничные мягкие кудряшки. Кто бы знал, что травница мечтает забыть все дороги, только чтобы всегда идти рука об руку с кузнецом.