Спираль (рабочее)

      Иван клял себя за уступчивость. Не надо было рассказывать Зойке, не надо было слушать её советов «поговорить начистоту», а также «расставить все точки над i». Он с самого начала чувствовал, что ничем хорошим эта затея с дворянским обществом не кончится, и оказался прав. Эдуард Ипполитович был не просто недоволен, он был буквально взбешён. - Это называется «подложить свинью», молодой человек, - кипел он. - Предков он себе нашёл, видите ли! Да если хотите знать, лишённые дворянского состояния приравнивались к простонародью! В этом смысле ваш Михаил Нарышкин ничем не отличается от любого коровина сына, трудившегося рядом с ним бок о бок.       О своей родословной историк скромно предпочёл умолчать. Действительно, если в предках студента Вознюкова числился лишённый дворянского состояния, но вернувший его себе человек, то предок преподавателя Акундинова обнищал, проигравшись в карты, женился на пятидесяти тысячах, которые выдавались в приданое за купеческой дочкой, бросил её, не признал ребёнка да так и сгинул, не дождавшись итога многолетних тяжб. Отправившись на очередную турецкую войну, затесался не то при штабе, не то по интендантской части, и жизнь его оборвала не чужая пуля, а сабля однополчанина, с которым они по пьяному делу не поделили какую-то девицу.       Тесть непутёвого зятя дочку свою в родной дом назад принял, внука на воспитание взял, заявив уже собравшимся было распустить языки соседям, что-де, в семье не без урода, а так, и господа Нарышкины, и они сами, Бутиковы, от веку приличные люди и вообще, не тот-де отец, который родил, а тот, который воспитал.       Тяжба, отчасти, благодаря смерти отца, не сумевшего поэтому подключить связи, отчасти потому, что у первой гильдии купцов Бутиковых были где не связи, там средства, судебное разбирательство кончилось-таки Высочайшим повелением дворянский титул за уже на тот момент давно не ребёнком признать. Да только носить тот титул ему оставалось неполные десятка два лет, а потом пришли иные времена.       Тогда-то и перебрался предок Эдуарда Ипполитовича из Петербурга (вернее, уже Петрограда), подобно Радищеву, в Москву. Там где мытьём, где катаньем выбил себе в анкету запись о происхождении «из городских обывателей», примкнул к новой власти, неся в массы её идеи, чтобы противником оных не сочли, и потомкам своим то же завещал. - Что вы, Эдуард Ипполитович, в мыслях не было! - Ещё хуже, когда сдуру. - И не думал! - А стоило бы. - Да что вы на меня въелись! – вскипел Иван, - в гробу я это ваше дворянство видал, толку-то от него теперь. Хотите хоть в князья, хоть в герцоги – пожалуйста, не мешаю. Ну, хорошо, - чуть поуспокоился Акундинов. Тогда садись, пиши расписку. Я-де, такой-то и такой-то, как там тебя, Вознюков Иван Михайлович, потомок декабриста Нарышкина Михаила Михайловича, от всех претензий на дворянский титул и герб, полагающиеся мне как наследнику оных, отказываюсь в пользу следующего в роду, Акундинова Э. И. Или даже нет, поставь полностью – Эдуарда Ипполитовича, мало ли. И подпись поставь. - Э, нет, подождите, - Иван прикрыл написанное рукой., - Тогда уж и вы напишите. - Что написать? - А то, что вы, Акундинов Э.И., преподаватель кафедры такой-то университета такого-то ко мне, студенту Вознюкову, претензий по поводу возникшего между нами спора о … наследстве, - Иван замялся, подбирая слова, - наследстве дворян Нарышкиных не имеете и обязуетесь несмотря на имевшиеся взаимные претензии экзамен у меня принять честно. - Говнюк, - некуртуазно пробормотал преподаватель. Спустя пятнадцать минут, обменявшись подписанными бумагами, словно правители двух недружественных государств, Иван и Эдуард Ипполитович разошлись по своим делам. На душе у Ивана было паршиво. Он слабо понимал, что ему с этой бумажкой делать, если Акундинов будет-таки его валить. Не к ректору же идти жаловаться. А, впрочем, почему бы и нет. -Лучше к проректору по науке, - посоветовала ему назавтра Зойка. - Про Акундина слухи ходят, что он дочку его, проректора, то есть, охмурил да бросил, как надоела, а та пошла, да чуть не повесилась – спасибо, добрые люди рядом случились, из петли вынули. Акундину, правда, хоть бы хны – не пойман, не вор. Правду говорят, Москва слезам не верит. - А бумаге – поверит? - Бумаге поверит, это ты здорово придумал.